Чей-то грубый крик вывел меня из этого восторженного состояния.
Передо мной стоял взбешенный Андрианов.
– Наконец-то я разыскал тебя, мальчишка! – кричал он, сжимая свой волосатый кулак.
– Я не понимаю вас, товарищ капитан.
– Ты меня заставил людей потерять! – заорал Андрианов. – Выскочка! Карьерист!
– Объясните, товарищ капитан, – сказал я, – почему вы кричите в такую минуту?
– Ты влез в мои створы, и меня накрыли огнем!
– Не отставай, – сказал я, угрожающе приблизившись к нему.
– А ты не беги вперед. – Капитан сделал шаг в сторону, одернул гимнастерку. – Что тебе здесь, – он потопал ногой, – медом намазано?
Тогда я подошел к нему еще ближе и, еле сдерживая закипевшую во мне ярость, сказал ему:
– Не мешай мне выполнять боевой приказ. Понял?
– Я тебе не прощу, Лагунов.
– Не мешай мне, капитан Андрианов, – произнес я, глядя в упор в его глаза.
Андрианов ответил мне злобным взглядом, хотел что-то еще сказать, махнул рукой и быстро пошел от меня к своей роте.
Чувствуя невыносимую усталость, я сел на землю. Ко мне подошел радостный и возбужденный парторг роты Федя Шапкин, чудесный, скромный паренек, бывший рабочий Ростовского сельмаша. Федя заметил кровь на моем лице.
– Что с тобой, Сергей?
Федя разорвал индивидуальный пакет, сделал мне перевязку.
– Тебя. довольно глубоко поцарапало осколком. По-моему, тебе надо немедленно отправиться на перевязочный пункт.
– Нет… Я не оставлю сегодня позиции! Вдруг дела осложнятся?
Мне хотелось сразу же рассказать ему о ссоре с Андриановым. Я, может быть, и поговорил бы по душам с Шапкиным, но тяжелая боль наливала голову свинцом. Я не мог сосредоточиться.
Вернулся связной. Он передал мне записку командира батальона: «Благодарю, Лагунов». А ниже: «Звонил генерал, присоединяется».
Три дня мы закреплялись на высоте 142.2.
На третий день после штурма, вечером, меня вызвали на партбюро, в штаб, расположенный в овраге близ Бекетовки.
Я шел туда с большим волнением. Со мной рядом шагал Якуба, уполномоченный бойцами сделать покупки в полевом отделении военторга.
По пути, повинуясь неудержимому желанию встретиться с другом, я завернул в землянку Неходы.
Виктора я застал, за чтением «Красной звезды». Отложив газету на столик, уставленный кожаными коробками телефонных аппаратов, Виктор прищурился, посмотрел на меня своими острыми глазами.
– Андрианов – скверный человечишка. Он успел, где только возможно, оговорить тебя, – оказал он. – Пятьдесят, мол, человек потерял из-за Лагунова убитыми и ранеными.
– Война – карточная игра, – сказал я. – Условились на казенных не прикупать – и держись.
– Чьи это афоризмы? Андрианова? По запаху чувствую!
Виктор сбросил чувяки, натянул хромовые сапоги, аккуратно заложил ушки за голенища.
– А ты куда собираешься, Виктор?
– Пойду с тобой…
– Ради меня?
– Ну, пусть не ради тебя, а ради истины. Если только Андрианов отстоит свою карточную теорию, придется отказаться от всякой разумной инициативы. Мало ли что решено перед боем! Бой-то – быстро текущая и быстро изменяющаяся штука. В бою не только надо учесть свои ориентиры и замыслы противника. Ты-то так решил вначале, а необходимо найти мужество быстро подыскать другое правильное решение, вытекающее из измененной обстановки и оправдывающее конечную цель. А какая у нас конечная цель? Победа… Главное – тебе не нужно ни перед кем извиняться и признаваться в мнимых ошибках. Держись твердо. Ведь ты уже заколебался, уже думаешь: «Может, и в самом деле я спутал карты, испортил наступление?» Думаешь так?
Мне пришлось ответить утвердительно. Трехдневное раздумье действительно поколебало меня.
Но, припоминая картину атаки: как отстали роты и залегли, как вперед ушли танки, как было потеряно прикрытие – артиллерийский вал, как приближалась ко мне огневая завеса противника, – я думал: «Нет, я не мог подставить под огонь своих бойцов.
Присутствие друга помогло мне утвердиться в своей правоте и, главное, – спасибо Виктору! – найти оправдание своим поступкам. У порога, который предстояло мне переступить, я хотел быть чистым.
Я вошел в землянку, где собралось партийное бюро батальона. Здесь был и Андрианов. Он писал что-то, положив блокнот на колено. При моем появлении он не поднял головы.
Федя Шапкин приветливо кивнул мне, покраснел. Возле нашего пожилого комбата я увидел благородную седоватую голову полковника Градова. Начальник училища приветливо на меня посмотрел, что-то сказал, но слов я не расслышал от волнения.
Присутствие начальника училища на партийном бюро ободрило меня.
Комбат вгляделся в меня, приподняв над головой настольную аккумуляторную лампу.
– Батенька ты мой, – сказал комбат, – он же ранен! Дайте-ка сначала лейтенанту умыться. Человек дрался, а не в бирюльки играл. Серьезная рана, Лагунов?
– Царапины.
– Царапины! – проворчал комбат, продувая усы. – Прямо-таки Печорины какие-то!
Я сел на лавку, снял пилотку. Рядом со мной, касаясь коленом, сидел Виктор. Через дощатую дверь доносились звуки стрельбы нашей дальнобойной артиллерии, работавшей с левобережья, с Волжско-Ахтубинской поймы.
