Немцы сумели вклиниться в наши позиции на участке андриановской роты, на бахчу. Раздавленные белокорые арбузы алели под ногами. На бахче вкопались в грунт штурмгруппы немецкой пехоты. Андрианова нервировало такое близкое соседство с противником. Он звонил мне. В сухом тоне его голоса, принятом им в служебных разговорах со мной, сегодня проскользнули тревожно-просительные интонации. Я понимал положение капитана Андрианова и подбодрил его от имени всей роты: не подведем, примем удар по-товарищески, как и подобает сталинградцам. Сочтемся обидами после победы.
Я не мог переносить личные отношения на служебную почву. Мне кажется, нет человека в коллективе, более достойного презрения, чем тот, кто сводит личные счеты.
Федя Шапкин, слышавший мой разговор с капитаном Андриановым, молчаливо одобрил сказанное мною. Я научился понимать его по глазам.
Немцы редко наступали ночью. Они боялись наших ночей. Отдав необходимые распоряжения, я пошел с обходом. Люди крепко вымотались за этот день. Уже не определишь глазом, были ли они на отдыхе. Они снова приобрели окопный вид. Санитары выводили раненых. Старшины не успели доставить продовольствие. Пожилой человек в новенькой, помятой складками шинели, в новом поясе и новых, вымазанных глиной обмотках угрюмо приветствовал меня.
Я остановился, ответил на приветствие. Боец, не мигая, смотрел на меня. Тусклый блеск его глубоко запавших глаз ничего не выражал. Вяло подняв худую руку со следами смолы на ладони, солдат что-то смахнул со щеки, опустил глаза, прикрыл веки.
– Что, отец? Чего голову повесил? – спросил я.
Человек чуть-чуть улыбнулся, устало, лениво отвел глаза в сторону траншейного внутреннего среза, поврежденного снарядом. Еще не успели оправить бруствер, не доверху загребли ямку, не успели затоптать следы смерти.
– Чего же ты пригорюнился? – повторил я свой вопрос.
– Да что, товарищ командир, – ответил он вполголоса, – деремся, знаете… недавно из госпиталя. Весь день не ел… В госпитале, может быть, отвык… там режим…
– Желудок свое просит?
– Конечно, товарищ командир. – Опять вялая улыбка прошла по его лицу. – Вымотанный человек на что гож. А ежели опять начнет?
– Не начнет немец ночью. А начнет – встретим. Встретим же?
– Уставший человек хочет отдохнуть, товарищ старший лейтенант.
Меня начинала раздражать его растерянность от одного боевого дня. Но солдат был вдвое старше меня. Мне не хотелось его обидеть.
– Ничего. Сейчас подвезут горячую пищу. – Я протянул ему фляжку. – На, выпей, отец.
Боец взял фляжку, сделал несколько глотков, под морщинистой кожей задвигался выдающийся кадык. Он вернул мне фляжку, поблагодарил.
Я попросил у связного сверток с пюре, развернул бумагу, подал солдату.
– Закуси.
– Что вы! – Солдат изменился в лице. – Я не потому… Еще можете плохо обо мне подумать, товарищ командир. Я под Москвой два ранения получил.
– Кушай, кушай, дружище. У меня еще есть.
Боец взял предложенное.
– Спасибо, товарищ старший лейтенант. Кабы в госпитале не приучили…
– Привыкнешь, дружище, – сказал я. – На сталинградской передовой только ночью живем. Ночью и завтракаем, и обедаем, и ужинаем. Днем кукуем с противником. Он ку-ку, и мы ку-ку…
Боец жадно ел. Быстро оправившись с нищей, он смотрел на меня со смущением и благодарностью.
Передо мной, вытянувшись, стоял Якуба. Я не заметил на его лице следов усталости после сегодняшнего страшного боя, когда нам пришлось выдержать шесть контратак, поддержанных с воздуха «Хейнкелями», «Юнкерсами» и «Мессершмиттами».
– Как дела, Якуба?
– Без англичанки управились, товарищ командир, – весело ответил Якуба, вытянувшись по всем правилам натурального солдата. – Только мертвяки дух дают, товарищ командир. Фрицы… Може, обратиться к ним по радио, хай уберут?…
– Этого нельзя, Якуба.
– Жалкую. Який баштан занавозили! Дивлюсь и не пойму, де кавун, де фрицевский гарбуз, что они на своих плечах носят.
– Настроение у тебя, я вижу, боевое?
– А шо нам впервой, товарищ командир? Надо як-нибудь выкручиваться.
– Влияй на остальных, поддерживай дух. Харчи подвезут, патроны доставят, а вот дух, самое главное – дух.
– Духу хватит, товарищ командир, – серьезно, с чувством ответственности сказал Якуба. – Я договорился с командиром взвода: бочку масла, что в Волге поймали, поделим и старослуживым и пополнению…
– Правильно, Якуба. Только не делитесь на старослуживых и пополнение. Они тоже повоевать успели. И под Москвой, и под Ленинградом, и в других местах.
– Тут добрый в нашем взводе сержант, молдаванин Мосей Сухомлин. Був под Ленинградом. Як зачнет балакать про Ленинград – спина холонет. Месяц без росы прожить можно… Какие там страсти, товарищ командир! – Якуба наклонился ко мне и полушопотом произнес: – Чуете, вин Мосей Сухомлин. Бачите, як биля его народ скучковался?…
Якуба буквально за руку подвел, подтянул меня к кучке людей, окруживших рассказчика.
Я всматривался в лицо сержанта. Где же я видел его? Где слышал этот тягучий, немного гортанный говор?…
Да это же тот самый молдаванин, который перевез нашу семью на фургоне через хребет!
