Я загляделся на секунду дольше, чем нужно было, на убитую девушку. В секунду можно сделать два выстрела; одной секунды достаточно, чтобы нажать спусковой крючок автомата. Я почувствовал, как пуля ударила в правую ногу, – и нога мгновенно онемела, и какое-то гнетущее состояние неизвестности пришло ко мне. Я выстрелил из пистолета.
Немец покачнулся, опустился на колени и упал лицом вниз. Я видел его голову, спутавшиеся волосы, оборванный хлястик шинели.
Я хотел приподняться, но не мог.
Возле меня никого не было.
Неподалеку слышалась татакающая дробь магазинных немецких винтовок, характерные, отличные от нашего, разрывы ручных гранат.
Я попробовал поползти. Онемение прошло. В ногу вступила боль. Хотелось кричать. Может быть, и крикнул. Возле меня очутился Якуба. Подполз, разлепил забитые снегом губы:
– Товарищ старший лейтенант, як же так?
– Кажется, ранен, Якуба. – Я силился подняться. Якуба навалился на меня. Я почувствовал запах махорки и чеснока. Якуба держал меня за плечи, а мою грудь придавила его винтовка. – Нельзя. Пристрелялись… Лежите… Якуба не выпускал меня, одновременно пытаясь на ощупь определить мое ранение. Я почувствовал выше колена резкую боль, пальцы Якубы дошли до раны. Я застонал. Якуба сразу отпустил руку и тихо, опять обдавая меня своими теплыми запахами махорки и чеснока, пробормотал:
– Пуля. Бо, если осколок, порвал бы шинель. Самому вам не дотянуть до сестер.
– Доползу, Якуба.
– Ни… Давайте лягайте на меня. Я вас дотяну до балочки. Ни… ни… не подымайте голову.
Якуба очень ловко как-то надвинул меня на себя, приказал держаться руками за плечи и потащил меня по целине. Он полз в снегу, отфыркивался, тяжело дышал.
И когда Якуба дотащил меня к спуску в лощину, я увидел своего замполита. Шапкин встал, бросился к нам.
– Убьют, – досадно бормотал Якуба, – як же так? Да разве можно таким детям быть на фронте?
Шапкин подбежал, нагнулся, схватил меня за руки и понес. Его широкое, курносое и такое всегда застенчивое лицо склонилось ко мне. Его брови были в инее, шерстяной ворот подшлемника прикрывал рот.
– Так же нельзя, Сережа, нельзя, – говорил он, прерывисто дыша. – Балку-то почти очистили. Противник усилил сопротивление у Воропонова. 'К нам опять подтягивают сибиряков… Сейчас опять начнет артиллерия и пойдем… вперед! Эх ты!.. Генерал Шувалов приказал брать противника техникой в первую очередь. Приказ Сталина… А ты? Эх ты, Сережка…
Я слышал рокочущий хозяйский голос нашей артиллерии, рев штурмовых самолетов.
Шапкин прыгнул в сугроб с обрывчика. Теперь мы были в безопасности.
– Где Якуба? – спросил я.
– Сестру, – приказал Федя, – быстро сестру!
– Я тут, товарищ старший лейтенант, – отвечал Якуба.
Он стоял возле меня.
– Як же так?… Политрук мог загубить и вас и себя. Чи я не мог вас понести руками?… Теж не тактика… Ладно, шо обошлось, а кабы… – Якуба укоризненно махнул рукой.
Пришла медсестра. Она прощупала ногу, что-то сказала Шапкину. Федя принялся освобождать меня от снаряжения, расстегивать пряжки.
Автоматная пуля прорезала мясо, уткнулась в кость, контузила ее и застряла в мышцах. Как говорили мне хирурги в Бекетовке, куда меня доставили, пуля, очевидно, шла по снегу, потеряла силу, и это спасло ногу.
Кольцо сжималось. Наш полк вплотную подошел к Ельшанке, пригороду Сталинграда. А я лежал. Ко мне забегал Шапкин. Он взахлеб, с азартом рассказывал о наступлении, о пленных, об успехах, а я лежал и скрипел зубами от досады. Я доказывал, что нельзя меня держать в госпитале, просился в роту. Шапкин посоветовался с доктором. Доктор устал не столько от работы, сколько от бесконечных просьб раненых о досрочной выписке. Доктор наотрез отказал.
– Покомандую пока я ротой, Сережа, – сказал Федя.
– Я хочу со своей ротой войти в Сталинград.
– Успеешь еще.
– Успею? Вы же быстро идете.
– Не так, чтобы быстро. Дело солидное. Сжимаем аккуратно обручи. Так сжимаем, чтобы без отдушины.
– А зачем пленных берете?
– Сдаются, Сережа, – с наивной улыбкой отвечал Шапкин, – потому и берем.
– Врагов надо уничтожать.
– Кто не сдается, так и поступаем.
– Надо всех…
– Если сдаются, нельзя.
– Сам Сталин сказал: смерть немецким оккупантам!
– Оккупантам – да… Но если немец сдался – значит, он отказался оккупировать нашу территорию.
– Все равно.
– Нет, – Шапкин упрямо доказывал мне. – Уничтожать надо врага, который не сдается. Сдался – оставить. Они не одни… Сколько еще армий у Гитлера? Узнают, что мы их варим в котлах с мясом и костями, будут драться до последнего. Нам же будет потом труднее, Сергей.
– Ты стал защищать немцев, Федя. Я тебя не узнаю. Что ты говорил раньше?
Шапкин улыбнулся мило и светло:
