— Спокойнее! Мы вообще никак себя не ведем. А кроме того, все это — твоя идея.
— Нет, совсем не моя, а твоя!
— Неважно, кто сказал «а», теперь мы оба в одной лодке, и все было бы замечательно, если б ты так не дергался.
— Нет, я не хочу, чтобы ты уехала, — горестно сказал Руперт. — Я не могу отослать тебя. Я с самого начала понимал это. Но и обманывать Хильду я тоже не в силах. Это мне отравляет всю жизнь.
— Признавшись Хильде, ты сразу изменишь
— И пусть лучше так и будет.
— Что же, иди рассказывай!
Морган и Руперт сидели друг против друга в гостиной Морган. Каждый застыл на своем стуле, зрачки у обоих расширены, оба напоминают египетских сфинксов. Они уже проглотили немало джина. Склоняющееся к закату солнце золотило белую стену дома напротив и, отражаясь, наполняло комнату мягко окрашенным светом. Поток машин, несущихся по Фулэм-роуд, создавал непрерывный звуковой фон.
— Ох, Руперт, только давай не ссориться, — сказала Морган. — Ведь должен же отыскаться разумный подход к этой нелепой ситуации. Я так ждала тебя сегодня вечером, а теперь эта ссора…
— Мне тоже очень хотелось прийти. — Руперт протянул руку, и она горячо ее пожала. Затем они снова вернулись к позе двух сфинксов.
— Я вовсе не против того, чтоб открыться Хильде, — сказала Морган. — Просто мне кажется, что бессмысленно что-то рассказывать ей
— Боюсь, что все это очень серьезно, — перебил Руперт. — Вот в чем проблема. — Он встал и принялся ходить по комнате.
— Знаю, — кивнула Морган. — Я тоже так чувствую. Да. И все же мы не потеряли головы. Какая тонкая фраза! — Рассмеявшись, она налила себе еще джина.
Руперт весь истерзался. Потеря внутренней связи с Хильдой превращала его в изуродованный обрубок. Ему отвратительно было лгать Хильде, и он все время боялся, что ложь обнаружится. В то же время его все сильнее тянуло к Морган, и даже перебранки с ней стали чем-то необходимым. Бесконечно обсуждая создавшуюся ситуацию, они раздули ее до чего-то таинственно неразрешимого. Поцелуев по мере сил избегали, но он чувствовал ее страсть и понимал, что теперь его страсть тоже была для нее очевидна.
Вначале Руперт был совершенно уверен в необходимости беседовать с Морган, не уговаривая ее уехать, при ее лихорадочном состоянии идея отъезда была устрашающей. За спиной Морган был тяжкий период, она запуталась и нуждается в его помощи. Все это как-то сопрягалось с представлением о долге. Морган решилась поведать ему о своей любви — он должен проявить решимость и привести их обоих к победе благоразумия.
Теперь уверенность растаяла, вместо нее маячила опасность, но когда же был совершен ложный шаг, оставалось неясным. Скрывать (разумеется, временно) правду от Хильды было, казалось, неотъемлемой частью долга по отношению к Морган. Да, он сознавал, что Морган дорога ему. Мало того, все свои действия он хотел строить именно на этом чувстве. Только любовь, настоящая, подлинная, может тут оказаться лекарством, казалось Руперту. Он не оставит Морган в пучине горести и отчаяния. Ей, как и всем, любовь необходима. И он даст ей эту разумную, крепкую, здравомыслящую любовь, которая — искренне верил он — высвободит ее наконец из этой неразберихи, в которой сплелись и он сам, и Таллис, и Джулиус. Она поймет, как ей поступить с Таллисом, и снова, а может быть и впервые в жизни, сделается по-настоящему цельным человеком.
