Он говорил это, пока Силач бегал за инструментом. Картина, возникшая в воображении Веточки под воздействием этих слов (а на это они и рассчитаны), была столь отчетлива, что если бы он мог стучать зубами, этот стук разносился бы окрест, как цокот копыт. Но Веточка в своем положении мог лишь одно: закрывать глаза и вновь открывать их, с немой мольбой глядя на гимназического товарища. Неужели, же не смягчится его окаменевшее сердце? И за что, за что?! Пожалуй, как ни боялся Веточка смерти и как ни велики были его физические страдания (нестерпимо болит и немеет все тело), — пожалуй, душа болела сейчас еще сильнее. Он чувствовал, что беззвучный вой разрывает ему мозг и душу. Как может человек так жестоко мстить другому человеку только за то, что тот не превратился в скота?.. Пусть неумны, согласен, пусть вздорны его проекты, но думать же человеку свойственно, свойство это от него не отнимешь!.. Теперь уже ясно, что Сенатор рассвирепел не оттого, что ему противны Веточкины идеи, — его рассердило само желание в нынешних обстоятельствах жить интеллектуальной жизнью…
Через минуту, две, много через десять, этой жизни, вообще всякой жизни Веточки придет конец. Он не может, даже если бы хотел, выпросить для себя прощение, покаяться, обещать никогда больше… Что никогда? Ну, а все-таки, если бы?.. Если вытащили бы этот ужасный кляп, раздирающий ему рот, отравляющий его своей тошнотворной вонью?.. Раз — и нет во рту кляпа! Согласился бы он тогда вымолить себе прощение и клятвенно обещать?..
Он не додумал, мысленно не договорил — что́ он должен был обещать, — впрочем, это и без того ясно: речь пошла бы о полной капитуляции — отныне никаких идей, никаких мыслей!.. Но тут раздался какой-то шум, крики: кричали где-то внизу, двумя-тремя этажами ниже, скорей всего на площадке перед Веточкиной квартирой. Скосив через силу взгляд, Веточка увидел, как бесстрастное лицо Сенатора, обернувшегося на шум, исказилось досадой. Значит, что-то заслуживало внимания, даже более чем внимания? Истерзанное сердце Веточки, подстегнутое надеждой, забилось сильнее. Усилился и шум, донеслись визгливые выкрики:
— Бандит!.. Ишь, ворюга, куда забрался!.. А ты узнаёшь этого прощелыгу?.. Мазурик!.. Духу твоего чтоб!..
Дальше следовала нецензурная брань (в те годы еще не частая в женских устах и потому особенно устрашающая), послышался топот ног вниз по лестнице: очевидно, это бежал с поля брани Силач, он же знаменитый Магомет-Хан, он же бесстрашный русский богатырь Михаил Хряпков…
Что случилось? Почему он не бросился сюда, где его ждет соратник? Вдвоем они могут противостоять по меньшей мере десятку голодающих петроградцев, а тут всего-то две языкастые бабы. Веточка теперь явственно разбирал голоса своих квартирных соседок — Кармен и дворничихи. Голоса не утихли, не удалились, торжествуя победу над бежавшим чемпионом, — наоборот, приблизились: женщины, возбужденно переговариваясь, поднимались по лестнице. Веточка их не видел, он не мог повернуть головы, — да и к этому часу успело основательно стемнеть, короткий зимний денек кончался.
Неизвестно, видел их или только мог слышать Сенатор, но он попытался рвануть запертую на огромный амбарный замок чердачную дверь, — увы, оказалась кишка тонка! Вообще подходящий момент был упущен: женщины поднялись уже на четвертый этаж. Теперь они несомненно видели здесь в полумраке что-то неладное, — видели и все-таки бесстрашно поднимались.
— Кто там? — строго спросила дворничиха, бдительно вглядываясь в темноту. — Господи! — разглядела она висящего в кресле Веточку. — Дуська!! — взвизгнула она. — Смертоубийство! Беги за милицией!..
Не успела Дуська (иначе — Кармен) сделать шаг, как Сенатор, стряхнув с себя оцепенение, ринулся мимо них вниз.
— Дуська!! — снова взвизгнула дворничиха.
— Аниска!!! — вдвое громче взвизгнула Кармен.
— Держи! Держи его! — завизжали они в один голос.
Поздно. Сенатор уже топал двумя этажами ниже.
Что произошло дальше? Как выручен был из своей сверхопасной позиции Веточка? Как его вытащили и освободили от пут эти добрые (?!) женщины? Честно говоря, ничего этого потом Веточка не помнил, да и не мог помнить: то ли от перенесенных страданий, то ли от радости близящегося спасения, он лишился чувств.