В кухне Андрея не было (он иногда ходил туда контрабандой покурить, — едва ли не единственный грешок образцового физкультурника), но в уборной горел свет. Илья с облегчением усмехнулся и, подойдя к облупленной, скособоченной двери, тихонько спросил:
— У тебя что, живот?
Никто не ответил. Илья потянул за скобку — дверь была заперта изнутри на крючок.
— Андрей! — снова негромко сказал Илья. — Почему ты не отвечаешь? Брось дурака валять!
Молчание. В кухне было уже совсем светло. Из щели над дверью сочился желтый тщедушный свет десятисвечовой лампочки — обычная квартирная экономия.
Илья не помнит, сам ли вышел Любин отец из своей комнаты или он к нему постучал, и почему именно к нему. Вдвоем они дернули и сорвали с крючка дверь. Уборная была пуста.
— Господи! — с сердцем сказал Любин отец. — И кто это опять дверью хлопнул? Крючок-то и нахлестнулся…
Он побрел в свою комнату, почесываясь, поддергивая пестрядинные деревенские кальсоны. Илья, улыбаясь, глядел ему вслед и испытывал почти нежность к этому чужому и несимпатичному ему человеку. С чего Илья вообразил, что с Андреем могло что-то стрястись? Солнце теперь рано всходит, брат мог пойти заниматься в сад или отправился пешком в Удельную. Не предупредив заранее? Так они вечером не видались. А кто может ручаться, что, несмотря на экзаменационную пору, Андрюша не крутит любовь? Уж об этом-то он никогда не доложит младшему брату.
Пестрядинные кальсоны мелькнули последний раз в дверях Любиной комнаты и исчезли. Илья вспомнил недавнюю банную встречу. Все люди мылись, как и полагается, голые, а Любин отец — в подштанниках, намокших, облепивших худые ноги. «Чудак! — подумал тогда Илья. — Какая-то особая деревенская стыдливость!» Вместе с ним Илья вышел одеваться. Их шкафчики оказались рядом, и тут, на миг, пока Любин отец, украдкой оглянувшись, торопливо скинул с себя мокрые подштанники и натянул чистые, сухие, в такую же розовую полоску, Илья увидел то, что тот хотел скрыть от посторонних глаз. «Эх, бедняга!» — невольно пожалел его Илья.
Как всегда, перед сном рассказывая Андрею о случившемся за день, Илья нашел в себе мужество пошутить:
— Представляешь, этот лавочник прятал грыжу… Неслыханной величины! Кила на два кило! Противно, но факт…
Андрей промолчал, а через минуту сказал:
— Пожалуй, не ходить ему больше в ленинградскую баню.
— Почему? — удивился Илья. Ему было неловко за свою грубую шутку.
— Выселяют, — кратко сказал Андрей.
— Как так? Куда?
Андрей пожал плечами.
— А верно, их пекарню закрыли, — вспомнил Ильюша. — Недаром Люба ходит зареванная. Раскулачили, значит, нашу пирожницу!
Люба была молодая деревенская девка с заплетенными в косу желтыми волосами, в ситцевом платье, добрая и улыбчивая. Они с отцом торговали на углу Малого проспекта. Фунт хлеба стоил у них на копейку дороже кооперативного, сахар — на две копейки и прочее — соответственно. Сначала Илья недоумевал: зачем покупать в частной лавочке, когда всего за квартал от них кооператив «Василеостровец», где и чище, и без обмана, продавцы в белых передниках, в кожаных нарукавниках. Но потом сам нередко забегал к Любе. Главная приманка была — пироги. Свежие, горячие пироги с капустой, с яблоками, с повидлом, которые Люба с отцом пекли тут же рядом, в пристройке, равно как и круглый черный и пеклеванный серый с изюмом. Правда, случалось, что изюмина оказывалась мухой, но летом от этого не застрахованы и государственные булочные.
Приехав в 1927 году из деревни, Люба и ее отец ютились сперва в пекарне, а когда это запретил саннадзор, поселились в квартире, где жили Илья с Андреем, — в то время было сравнительно легко достать комнату. Любин отец, всегда хмурый, озабоченный, ходил быстро и никому не смотрел в лицо, руками махал почему-то не в лад шагам, вразброс (должно быть, от той же деловой озабоченности), а на ногах его красовались деревенские сапоги с окаменевшими складками. Дома он сапоги снимал и шлепал босиком по пыльному, со времен революции не натертому паркету. Квартира раньше принадлежала захудалой баронессе, потом баронесса вышла замуж за дворника и переехала с ним в деревню, а на ее место заступила Люба с отцом.
— Интересно, зачем вообще им понадобилось в Ленинград? — сказал Илья. — В деревне они, конечно, тоже торговали.
— В деревне у них сгорела лавка, — ответил Андрей.
Илья присвистнул.
— Понятно. Сожгли бедняки, которых он обирал.
— Возможно, — сказал Андрей.
— Куда же они теперь? Избу тоже сожгли? Лавка была при доме?
— Не знаю, — сказал Андрей.
Илья испытующе поглядел на него.
— Тебе их жалко, признайся?
Андрей молча стелил постель.
Илья смотрел, как старательно он это делает. Брат спал на скрипучем, рассохшемся операционном столе, принадлежавшем в годы войны какому-нибудь походному лазарету и заплывшем в их двор во время знаменитого наводнения 1924 года.
— Ты социально размяк, Андрюша, — мягко сказал Илья, чувствуя свою правоту и превосходство. — Нынче нужно быть социально твердым. Читал сегодняшнюю газету? Опять арестовали крупных вредителей.