— Вера, а у тебя есть кофе и коньяк?
Она отвечает:
— Откуда? Конечно, нет.
— Как же ты обещаешь доктору такое угощение?
— Боже мой, — говорит она, — я и забыла! Знаешь, это просто по старой привычке…
Янковский достает в Доме литераторов немного кофе и коньяку, и доктор ублаготворен. Через несколько лет реабилитируют мужа Юреневой, генерал-лейтенанта, и она получает пенсию в 900 рублей и прочие блага. Она приезжает в Ленинград, останавливается в «Астории» в номере люкс, приглашает Янковского на кофе с коньяком и… забывает приготовить это угощение. Звонит через два часа после его ухода, когда они уже наболтались «в сухую», и рвет по телефону волосы за свою забывчивость: она так мечтала отплатить ему за его любезность, лелеяла эту мечту столько лет — и вот результат!
В Доме кино кто-то рассказывал анекдот про «Ленфильм».
По Кировскому проспекту идет автобус с туристами. Указывая на «Ленфильм», гид сообщает:
— Направо от вас киностудия, старейшая в стране. На ней были созданы такие великие картины, как «Чапаев», «Петр Первый», «Юность Максима»…
Турист спросил, сколько человек работает на студии. Немного подумав, гид отвечает:
— Примерно, процентов сорок.
На худсовете:
— По-вашему, стоит экранизировать «Горе от ума»?
— Как вам сказать… Два выигрышных момента там, во всяком случае, есть. Превосходный монтажный переход Чацкого с корабля на бал… И заключительный (но это уже с натяжкой) — из дома Фамусова в карету.
Сон (с 3-го на 4-е января 77 г.) — рассказ в рассказе: отчасти навеянный чтением перед сном книги З. Паперного «Записные книжки Чехова».
…Будто я написал (или задумал) рассказ об одной супружеской чете. Муж — предприимчивый неудачник, этакий прожектер. Все его предприятия имеют эксцентрический характер и неизменно кончаются крахом и разорением. Жене это надоело, нрав у нее нелегкий, да и кого угодно могут извести постоянные неудачи, бедность и одновременно такие несуразные фантазии мужа, — и она его оставляет. Проходит какое-то время — и вдруг она приезжает на лихаче, веселая, оживленная, хвалится своим новым мужем, богатым, щедрым: он был так добр, что позволил ей навестить своего старого, незадачливого муженька… Она до тех пор это все рассказывает, пока не приходит кучер (извозчик), требуя, чтобы с ним расплатились. Конечно, она все придумала и у них у обоих не находится даже рубля, чтобы заплатить за ее шикарный проезд на лихаче от вокзала… Но все же вместе им, может, и лучше?
И тут начинается новый грустный сон о том, как я хочу поделиться этой написанной (или задуманной) вещью с домашними, и никому не интересно (или некогда) меня выслушать…
Сон (с 5-го на 6-е января 78 г.):
Купался в Старой Руссе, в лечебном пруду. Плавают осьминоги. Мне предложили с ними познакомиться. Я попробовал погладить подплывшего спрута. Он встретил это враждебно, так что мне пришлось отрубить ему один отросток… Но постепенно знакомство наладилось и завершилось вполне светски. Спрут вылез на мостки, стал на задние ноги, оказавшись довольно стройным и моложавым, и представил мне своих сыновей. Все мы пожали друг другу узловатые руки.
В 1970 году меня спросили — нравится ли мне «Беспокойная старость» в Большом драматическом театре.
— Хороший спектакль, — ответил я. — Унылый, умирающий Полежаев, прекрасная, грустная музыка Перселла, почти как месса… Отлично похоронили мою пьесу.
Предлагаю тост за склеротиков. То есть за всех нас в настоящем, прошлом и будущем.
— Почему в прошлом?
— Потому что многие из склеротиков стали уже маразматиками.
Хейфиц когда-то верно сказал, что в хорошем марше всегда должна быть щемящая нотка: марш без грусти — это не марш. Таня правильно объяснила: под марш провожают солдат на фронт — значит, как он ни бодр, он не может, не должен скрывать, что солдат ждет опасность, опасность даже смертельная, и солдаты должны быть готовы к ней…
Сороки за окном в Репине трещат, как десять пишущих машинок.
В лесу около Мельничного ручья. Мать стянула с мальчугана штанишки:
— Какай давай!
— Мама, я не хочу какать! (Жалобно.)
— Какай, тебе говорят!
— Мама, да я не хочу какать! (еще жалобнее).
— То хочу, то не хочу! Ты что, издеваешься над матерью? Циник какой! Терпи теперь до самого дома!
«От человека, помнящего добро и хороших людей, иначе бы он не писал эти воспоминания».
Говорят, что люди пикнического сложения, пикнической конституции — всегда динамичны, активны, деятельны. Но Наполеон, которого мы по поздним, зрелым портретам знаем полным, с брюшком, до 40 лет был худым, очень худым, чуть не кожа да кости… Вольтер от рождения и до смерти был — «живые мощи», а его творческая активность и пламенная мысль — поразительны.