Першин встревожился, захлопотал, хотел под руку отвести к себе в гостиницу… Пусть полежит… отдохнет… вызовем врача… Но Алексей Иванович наотрез отказался: ему надо сейчас же на остров. И тут ему повезло: у пирса грузился незнакомый Стахееву катер со странным названием «Водоросль»; палуба была уставлена непонятного назначения железными печками, вроде «буржуек», как звали их в двадцатые годы. Всю дорогу он спал, привалившись спиной к одной из этих времянок, словно его укачало, чего раньше с ним никогда не случалось.
И вот он дома, уложен в постель, — неизвестно, надолго ли. Во всяком случае, первые двое суток он все больше спал (или впадал в забытье). Сейчас рядом с ним сидит почти незнакомый мальчик. Стахеев не видал Илью больше года, да и раньше, когда приезжал в Ленинград, виделся, говорил преимущественно с Андрюшей, хотя и старался быть объективным в его глазах: Андрей же в с е з н а л! И вот ради памяти об Андрее он должен заботиться об Илье. Непременно надо спросить о его делах, о намерениях, где он хочет учиться… он же приехал затем, чтобы повидать отца, может, даже помочь отцу легче перенести потерю Андрюши, как-то его утешить… Все это Алексей Иванович понимал, но никак не мог заставить себя говорить о чем-либо, кроме… кроме… И он задал тот самый вопрос, которого больше всего боялся Ильюша:
— А теперь говори — как все это случилось.
Илья молчал.
— Он же был хороший пловец…
Илья встрепенулся: вот он, спасательный круг! Значит, отец не подозревает того, что подозревали, более того, в чем были уверены многие… почти все. Значит, по телефону ему никто ничего такого не говорил… и тетки наверняка этого не написали…
— Да, — как можно рассудительнее сказал Илья, — ты прав: он замечательно плавал. И вот дикий случай! Но мне говорили — в Неве такое бывает… от холодной воды…
Отец испытующе (показалось Илье) поглядел на него и снова закрыл глаза.
— Ты поспи, поспи! — торопливо сказал Илья. — Тебе это сейчас очень нужно.
— Я попросил Ленинградский Госторг навести справки, не выяснились ли в институте какие-нибудь подробности… сам я туда не мог дозвониться, — не открывая глаз, медленно проговорил отец. — Ты, наверно, не догадался спросить… и это понятно: ты еще слишком молод.
— Ты забываешь, — с обидой возразил Илья, — что Рассопов — студент этого самого вуза, уж он был бы в курсе. Кстати, он обещал мне писать…
— Писать? — Отец приоткрыл глаза. — О чем писать?
— Ну, о том, что делается в квартире, — немножко оторопел Илья. — И вообще… Он же на днях поедет на практику — сразу с Урала напишет.
— С Урала напишет, — безучастно повторил отец. — Ну, что ж, подождем. — И закрыл глаза.
Заснул ли он, Ильюша не знал, но остался сидеть рядом с койкой на стуле, разглядывая этого пожилого, в сущности малознакомого ему человека, который теперь оказался для него единственно близким…
…Широкий лоб, густые, еще совсем не поседевшие волосы, крупный нос с заметной горбиной, — пожалуй, в профиль похож на Андрея… наверно, таким бы тот стал через два-три десятка лет… Илья вздрогнул, заметив на отцовском лице то, что он с удивлением и страхом увидел в морге у брата, на его уже почти чужом, изуродованном лице. Живой Андрей ежедневно брился, — у мертвого отросла щетина, придав ему еще больше сходство с отцом… «А у меня с отцом, кажется, ни единой черточки общей, — подумал Илья. — Впрочем, мыто с Андрюшей тоже ничуть не похожи были друг на дружку…»
Илья никогда не забудет это невероятное совпадение (как и весь последовавший далее разговор): как раз в ту минуту, когда он размышлял о сходстве, несходстве — с братом, с отцом, — отец повернулся к нему и спросил:
— Скажи откровенно: когда я спал, ты не прочел письмо от Розалии и Галины Андреевны? Вижу, оно торчит из кармана моей кожанки.
— Конечно, я не читал! — оскорбился было Илья.
— Возьми и прочти. Так обоим нам будет проще. Ты уже достаточно взрослый, чтобы узнать правду. Да и Митька может проговориться…
Илья послушно встал, подошел к кожаному пальто (он сам же вчера повесил его на крючок у двери), достал из кармана пальто письмо (его уголок и верно торчал наружу), бережно развернул (письмо было без конверта, который так и лежал на столе с тех пор, как он нашел его в день приезда) и, стоя спиной к отцу, прочитал раз, другой, третий… И лишь тогда обернулся к Стахееву. Тот настороженно и вопрошающе глядел на него. Оба долго молчали. В голове Ильи все мешалось, кипело, но он молчал… Наконец Стахеев сказал:
— Не подумай плохо о матери. Ее сестры правы: во всем виноват я. Тебе это многое объяснит… если ты над чем-то задумывался. Устранит фальшь. Ну, а если захочешь — уедешь домой, — он повел головой в сторону захлестываемого дождем окна, — когда погода утихомирится. Деньжатами я тебя снабжу. Вообще стану помогать, пока не утвердишься прочно. Уже одно то, что Андрей любил тебя… любил, знаю, крепко… меня обязывает…
Он продолжал говорить, объяснять, предлагать, что так противоречило, казалось, его натуре, — он словно боялся замолчать, чтобы Илья не спросил его о том, о чем он не хотел говорить…