«Может, притворяется?» – мелькнула надежда. Федька бросилась на колени. Богданка не притворялась. Не возможно было представить, что бы она притворялась. Не притворством было все, что произошло, когда Федька в гордом наитии шаг за шагом опутывала Богданку. Она еще не знала толком, как это вышло, но уже догадывалась, чувствовала, что теперь и всегда с большим или меньшим успехом, пробуя и ошибаясь, нащупывая, сможет повторить это вновь и вновь, раз от разу утверждаясь в своем пути. То, что произошло, походило на случай, но было, пожалуй, не случаем, а чем-то большим. Стечением обстоятельств, возможно, которое помогло свершиться открытию. Все подспудно, исподволь в Федьке существовавшее проявилось мощно и убедительно. И, кажется, Федька не сделала ни одной ошибки, пока не испугалась и не испугала Богданку – обошлась с ней грубо и бестолково, вместо того, чтобы спокойно, уверенно пробудить. В следующий раз…
Но не безумие ли думать о следующем разе, опомнилась Федька и опять вскочила. Она кинулась к воротам, заперла калитку и бегом, перепрыгнув безжизненную Богданку, единым духом, сигая через ступеньки, взлетела по лестнице.
Вода плескалась в рукомойнике, который висел над ушатом, – глиняный сосуд о двух горлах. Заглянув внутрь, Федька рванула рукомойник на себя – веревки, понятно, не поддались, и метнулась за ножом. Тогда как рукомойник, мерно качнувшись, треснулся о печь.
Обрезав веревки, Федька запоздало сообразила, что можно было поступить проще, – да что теперь! С рукомойником в руках она сбежала во двор и обнаружила, что Богданка зашевелилась.
– Вставай! – возбужденно вскрикнула Федька и плеснула воды.
Нельзя исключить, она понимала в этот миг (пусть не совсем отчетливо), что это лишнее, но не смогла удержаться. От обильного умывания потекли и белила, и румяна, и сурьма. Шут его знает, что на чем тут было замешано, всего понемногу, но высокие густые брови как-то осели, поблекли, ресницы закапали черным. Мутные разводы на щеках изобразили крайнюю степень отчаяния, которую только способно выразить обращенное в рыдающую маску лицо.
Скоро Федькина жертва настолько пришла в себя, что принялась поправлять сарафан, ощупываться и вообще обнаружила некоторую осмысленность, хотя печать потрясения неизгладимо отметила облик этой дородной и важной женщины. Облитая водой, она сидела на земле и, осторожно трогая, поглаживая пальцем губы и щеку, поглядывала на колдуна.
– Учись, – выпалила Федька. – Грамоте тебе бы уметь. Не знаю только, где ты возьмешь Галена.
– Ась? – подобострастно вздрогнула Богданка.
– Гален – это врач, науку свою выше всякого поднял. А ты небось и имени такого не слыхала.
– Не слыхала… – Богданка запнулась, едва не обронив свое «милый ты мой». Но теперь она не смела именовать Федьку ни милым, ни сердечным, и терялась, не зная, как его вообще называть. – Не слыхала, благодетель, – сбивчиво сказала она наконец, – ой, не слыхала, тьма моя грамоте не ученая, не слыхала… Она налаживалась уже забиться в покаянном припадке.
– Хватить болтать-то! – поторопилась остановить ее Федька.
Богданка колыхнулась телом, что следовало признать за изъявление покорности.
– И людям голову не морочь, чего не знаешь, не городи.
Не вставая, вдова опять колыхнулась в незавершенном, поспешном поклоне.
– Делай, что умеешь, – наставительно продолжала Федька. – Пупки обрезать умеешь?
– Ой, умею, благодетель ты… – вознамерилась голосить Богданка и прикусила язык.
– Вот, обрезай пупки.
– Буду обрезать, благодетель и добродей ты мой! – истово прижимала она руки к пышной груди.
Федьке стало смешно и немножко стыдно. Она подавила улыбку. Но смех и раскаяние покинули ее, когда представила себе Богданку на улице… на торгу в окружении обомлевших от сладостного ужаса слушателей… Нужно было обдумать несколько соображений сразу.
– Ты вот что, – сказала Федька, – Прохора оставь.
«Как?» – безмолвно возмутилась Богданка и обратила к ней непонимающее лицо.
– То есть не подходи, – холодно кивнула Федька. – Ясно?
Богданка молчала.
– И не болтай, язык-то укорочу.
Но что-то сорвалось, стоило помянуть Прохора. Скрывая неповиновение, Богданка молчала. Это и было неповиновение, все более костенеющее и твердое. Тогда Федька нагнулась, коснувшись ее свисающей прядью:
– А то ведь я и вспомнить могу, как ты мужа грибами накормила. – И отстранилась. И кивнула, подтверждая безжалостный смысл сказанного.
Прошло несколько долгих мгновений, пока в оглушенным лице Богданки не проявилось нечто осмысленное. С неожиданным проворством она поймала вдруг Федькину руку и припала губами.
– Ну, все-все, – поморщилась Федька, вырываясь, – я зла на тебя не держу. Иди.
Когда Федька отомкнула запор и выглянула на улицу, Прохор уж шествовал с горшком соседского молока в руках. Следом поспешала сама соседка в сопровождении толпы знакомых, близких и просто обеспокоенных исходом лечения доброжелателей.
– Я здоров! – вскричала, попятившись, Федька. – Спасибо Богданке, как рукой сняло!
