Вечером, когда Джини готовила на ужин салат, а Джордж все еще возился с часами, она вспомнила, что ее тетя Норма говорила о шестидесятилетнем возрасте.
Она, единственная сестра отца, которой недавно исполнилось девяносто, все еще жила счастливо, ни от кого не завися, в своем доме в Уимблдоне. Остроумная, веселая, с проницательными голубыми глазами, которые унаследовала Джини, она работала в МИ-5 во время войны, а потом сама заботилась о своих престарелых родителях. Но когда ей исполнилось шестьдесят, они оба скончались, и тетушка Норма, некогда старая дева, придерживающаяся самых строгих нравов во всей округе, начала вести богемный образ жизни, превратила свою столовую в студию и стала рисовать.
– Шестьдесят – это рай, – сказала она Джини, когда они с ней пили чай вместе. – Мир покончил с тобой, ты превращаешься в невидимку для любых намерений и целей, особенно если ты женщина. Я люблю называть это третьей жизнью. Есть детство, потом зрелый возраст с его условностями – работа, семья, ответственность – а потом, когда все решат, что все кончено, ты старуха, и пора тебя отправить на свалку, настает свобода! Наконец-то можно быть такой, какая ты есть, а не такой, какой хочет тебя видеть общество, и не такой, какой ты думаешь, что должна быть.
– Сейчас другое время, – возразила тогда Джини. – Мы ведь теперь свободны; благодаря феминизму мы можем делать все, что хотим.
Тетушка Норма мудро кивнула.
– Неужели? Ты действительно можешь делать все, что захочешь? – улыбнулась она, блеснув голубыми бусинками глаз. – Думается мне, все еще много требований… семья и так далее. – Она покачала головой. – Хотя откуда мне знать?
В четверг Джини пришла в парк позже обычного. Было холодно, собирался дождь, но в парке еще оставались скучающие мамочки, ежившиеся на детской площадке со своими ребятишками, – и тот мужчина, с которым она познакомилась на прошлой неделе. Она ни разу не вспомнила о нем за это время и не очень-то обрадовалась ему. Джини любила возиться с Элли и обычно сторонилась других взрослых на площадке. Мужчина говорил по мобильному, стоя на горке, откуда Дилан съехал головой вниз, раскинув руки.
Он помахал ей и улыбнулся, быстро закончил разговор и положил телефон в карман пиджака.
– Привет, как поживаете?
– Хорошо, а вы?
Элли попросилась на качели, и на время они оказались по разные стороны площадки, зорко следя за внуками. Джини намеренно избегала его взгляда.
Дилан подружился со своим ровесником, и они носились вокруг площадки.
– Послушайте, я хотел извиниться за прошлый раз, – заговорил мужчина.
– О чем это вы?
– Я… немного волновался… болтал без умолку.
Джини рассмеялась.
– Вам не за что извиняться.
– Нет, но вы, наверное, решили, что я странный.
Она не знала, что ответить. Он не казался ей странным, но в нем было что-то беспокойное, будто он чего-то хотел от нее, а она не понимала, чего именно.
– Просто я не привык бывать на детских площадках и не знаю, как тут принято себя вести, – рассмеялся он, оправдываясь.
– Здесь нет никаких правил поведения, – уверяла она его, улыбаясь. – Только одно – что бы ни случилось, в этом виноват
– Значит, ищем виноватых на стороне?
Джини кивнула.
– По-вашему, это цинично?
Он пожал плечами и усмехнулся.
– Лучше сказать – реалистично. Ладно, не буду вас больше отвлекать.
Она смотрела ему вслед, пока он открывал металлические ворота площадки и подходил к ограде вокруг пруда с уточками.
– Вниз, вниз, Джин, – попросила Элли, слезая с качелей. На Джини упали первые капли дождя. Она порылась на дне коляски в поисках дождевика, но его там не оказалось, только скомканная упаковка влажных салфеток, потрепанная картонная книжка Элли и сгнившая банановая кожура.
Площадка быстро опустела. Она слышала, как мужчина зовет своего внука: «Дилан! Дилан, пойдем. Сейчас хлынет», но тот не обратил никакого внимания на его крики. Усадив бурно возмущавшуюся Элли в коляску, она заспешила к воротам. Когда они поднимались на холм, небеса разверзлись. Начался не просто дождь, а настоящий ливень. Идти до дома в такую погоду пятнадцать минут было бы неразумно. Она свернула к кафе, недалеко от площадки. Элли все еще орала во все горло, протестуя против коляски, ремней и дождя.
В кафе было пусто. Джини выбрала место на улице, под навесом, чтобы Элли могла побегать, и заказала себе чай, а внучке – яблочный сок.
Пока она сидела, промокшая насквозь, с тревогой всматривалась в небеса и гадая, сколько еще продлится ливень, появился Дилан со своим дедушкой.
– Снова я, – он запыхался, пока поднимался на холм, но, видимо, снова собирался извиняться перед ней.
Джини упала духом, поняв, что застряла тут с ним до конца грозы. Дилан принялся носиться по пандусу и ступенькам, гоняясь за Элли, они хохотали, задыхаясь от быстрого бега.
– Ну и ну, – произнес мужчина, стряхивая капли с мокрого пиджака и вешая его на спинку стула напротив Джини. Заметив ее хмурый взгляд, он ехидно улыбнулся. – Теперь нам нужна только занавеска для ванной и большущий нож.
Джини не удержалась от смеха.
