В минуту сговорились, как действовать. Они взобрались невысоко на ближайшие деревья, так, чтобы удобно целить в волков, выбрали каждый себе по жертве и дали залп.
Трое волков с воем покатились по снегу. Остальные набросились на них и принялись рвать. Началась невообразимая свалка и визг.
– Пусть он знает, что помощь близка.
– Осталась дюжина. Давайте еще раз.
Грянул еще залп. Потом еще.
Снова четверо волков стали жертвами.
После третьего залпа остальные, раненые и здоровые, скрылись, оставив на поляне несколько наполовину изгрызенных трупов.
Ребята спустились и подошли к полянке. Но с дерева никто не отозвался.
– Может быть, там никого и не было, – высказал сомнение Андрей.
Снег под деревом был утоптан волками и залит их свежей кровью.
Сумерки уже спустились. Трудно было различить, находился ли кто на ветвях. Ребята окликнули раз, другой.
Никто не отозвался.
– Да он замерз, – подумал вслух Гришук. – Давайте, я слазаю.
– Валяй.
Гришук оставил на снегу ружье, взял на всякий случай за голенище нож и начал карабкаться. Скоро он скрылся в темных ветвях.
Ребята, затаив дыхание, ждали внизу.
– Ко мне! – вдруг глухо донеслось сверху.
Андрей и Федька дрожащими руками схватились за нижние сучья.
– Сюда! Сюда! – снова донесся с самой вершины призыв Гришука. – Он здесь!
– Жив? – крикнул, карабкаясь, Андрей.
– Чуть жив, – едва слышно ответил Гришук. – Со всем окоченел! Помогите.
Через четверть часа мучительных усилий ребята спускались с ношей.
– Готовься! – крикнули они сверху караулившему внизу Тошке.
– Есть! – ответил он, глядя вверх.
Гришук и Федька бережно спускали по ветвям какое-то маленькое существо, одетое в тулуп. Ноги и голова его были укутаны в беличьи шкурки.
– Это старик! – кричал Андрей, спускаясь за ними вслед. – И замерз, и глух, как пень. То-то он и выстрелов наших не слышал.
Тошка принял незнакомца и положил его на снег. Седая борода и белые волосы, видимо, несколько лет не стриженные, смешивались с беличьими шкурками – шапками, мешали разглядеть лицо. Судя по волосам, несомненно, это был глубокий старик.
Андрей, тяжело дыша, чиркнул спичку и закурил.
Старик повернулся к огоньку. Беличья шапка свалилась. Тошка наклонился и при свете спички увидел вдруг у старика знакомый нарост на левой скуле. И попятился.
– Никак... дед? – воскликнул он, не веря себе.
Это был, действительно, Евстафий Хорьков, пропавший без вести более двух лет назад. Но как он страшно изменился! Охромел так, что едва мог ходить, и оглох.
Рассказ старика, два года прожившего на этом острове вдали от людей, занял долгий октябрьский вечер.
Весело пылал огонь в избушке, наполняя ее едким дымом. Ребята растянулись на шкурах около котелка, грызли вяленое мясо и под угрюмый шум лесной метели и вой ветра слушали нескладно рассказываемую, но захватывающую повесть знаменитого золотоискателя.
В это последнее путешествие старику, – как он говорил, – «не пофартило», он «маненько» ошибся в каком-то «Чистом покосе», сбился с правильного пути и очутился в этих болотах. Проплутав тут с неделю, съедаемый гнусом, растеряв весь багаж, насилу выбрался на этот остров.
Здесь он остался ждать, пока болота подмерзнут. Но во время одной неожиданной встречи с медведем попался ему в лапы. Мишка изгрыз ему бедро и повредил голову.
Старик повернул к огню свою обезображенную голову.
Тут только ребята заметили, что от левого уха у него осталась только одна мочка.
Искалеченный медведем, он провалялся два месяца, чуть не умер с голоду и, кроме того, почти оглох и охромел. Глухому, без пороха и пуль да еще с поврежденной ногой, ему нечего было и думать о возвращении домой через леса.
Хорькову предстояла горькая участь, промучившись так несколько лет, кончить жизнь одному в этих глухих лесах. Рассчитывать можно было только на случай, что забредут белкачи-охотники. Но в эти две зимы никто не зашел.
Старик уже два года не слышал человеческого голоса и с трудом теперь говорил. Он страшно зарос волосами и ходил в звериных шкурах. Для пропитания он ставил силки, западни, копал ямы, смастерил себе лук и стрелы и вел настоящую жизнь дикаря.
Он рассказывал очень медленно, с трудом отыскивая слова.
По словам старика, этим летом, когда после дождей воды в болотах прибавились, на остров сбежалось множество зверей. И ему, глухому и без ружья, опасно стало выходить из дому, но голод все-таки заставлял.
В одно из таких путешествий волки и загнали его на дерево, откуда ребята сняли его полузамерзшим.
– Но как, дед, ты мог забраться на самую вершину? – прокричал ему в правое ухо Тошка.
Вместо ответа, старик сбросил шкуры и протянул к огню длинные жилистые руки – они были крепки, точно железные, и мохнаты, как у обезьяны.
– Я лазаю, как медведь, – хрипло засмеялся он.
Когда старик отдохнул, Тошка в свою очередь рассказал про себя и ребят и про записку.
Дед так оживился, что слез со шкур и одобрительно закивал головой.
Верно! Он ушел весной сюда, к Пяти ручьям, за золотишком... Дорога эта.
