Находиться среди звёзд было совсем не то, что наблюдать их в иллюминатор. Конечно, журналист Радунский имел представление о Шаре, но действительность оказалась несколько иной. Одним фактом своего существования Магнитный Мешок опровергал когда-то незыблемые представления о назначении и виде машин. Машина диаметром во много сотен миллионов километров защищал Солнечную систему от вредных излучений. Мешок призван максимально заботиться о безопасности человечества, но у него были не только плюсы.
Конечно, Радунский имел представление о Шаре, но действительность оказалась иной. Цокая магнитными подковками и озираясь, журналист прошёл от шлюзовой камеры к узкому, как столик для рукоделия, пульту. Позади бесшумно следовал Корк. Сферические стены сияли стерильной белизной. Над пультом змеилась коричневая вязь мнемографиков. Ещё тут было несколько переключателей, видеорам, табло интегратора, экранчик оптрона. И это все! И это на диспетчерском пункте самой грандиозной космической машины!
— Разочарованы? — скрипуче осведомился Корк. Его морщинистые веки затрепетали. — Никак не могу этого понять. Ничто так не поражает и ничто так не свидетельствует о техническом примитивизме, как внешняя сложность конструкции. Необъяснимо! Возьмём человека. Глаза, уши, нос: вот и все основные выходы самого совершенного творения — мозга. В конструкции Магнитного мешка мы наконец приблизились к идеалу, а вас эта простота обескураживает. Так?
— Пожалуй, — помедлив, согласился Радунский. — Хотя… Самое удачное изделие человека, потому что никакие тысячелетия прогресса не смогли его улучшить, — это ложка. Но кого может поразить её совершенство? Внимание не зря привлекает то, что обещает развитие.
Мигнув, Корк уставился на журналиста, будто не успел его разглядеть. Головой он едва доставал до плеча Радунского.
— Знаете, а это не банально, — проговорил он протяжно. — Весьма. Садитесь, время пока есть.
Радунский сел.
— Крохотный вопрос. Видеорамы — это все, что у вас есть для наблюдений?
— Нет, почему же…
Нагнувшись над пультом, Корк тронул переключатель. Вихрем растаяли стены. Кресла, пульт будто вынесло в бездну. Рывком подступили звезды — целый сонм. Радунский ухватился за подлокотники, сжал их, цепенея. Пришвартованный бот — его овал маячил тенью — загораживал Солнце, и миллионы звёзд горели в безмерной тьме — переливчатые, холодные, редкие атомы света среди выжженного мрака, в котором одиноко искрился клуб Млечного Пути и туманились блеклые пятнышки дальних галактик.
— Курите, курите, — благодушно сказал Корк, заметив невольное движение руки журналиста.
Жадная затяжка ароматного тоника вернула равновесие. Да, находиться вот так среди звёзд было совсем не то, что наблюдать их в иллюминатор, и стоило возблагодарить умную хитрость тех, кто, устранив из табака никотин и гарь, сумел обратить дурную привычку человечества в успокоительный ритуал.
— Земля? — Дымящимся кончиком сигареты Радунский указал на ярко-голубую звёздочку.
— Вега. Земля — там. А вот Марс, Юпитер, Сатурн.
— Вся Солнечная система у нас под ногами, — прошептал Радунский.
Он посмотрел вниз.
— Не странно ли! Восседаем в кресле, как боги на облачке…
— Не увлекайтесь слишком — голова закружится.
— А Магнитный мешок? Он здесь? Там? Вокруг?
— Конечно. Он здесь… всюду…
Корк сделал неопределённый жест.
Радунский в который раз попытался наглядно представить Магнитный мешок и, конечно, не смог. Слишком все это было непохоже. Ни на что не похоже. Одним фактом своего существования Магнитный мешок опровергал когда-то незыблемые представления о назначении и виде машин. Многие столетия любой инженерный замысел привязывался к металлу. Лишь с середины двадцатого века стали появляться детали, которых нельзя было увидеть и пощупать, как невозможно рассмотреть или потрогать бег электронного луча в кинескопе. Но ещё долго основой всякой конструкции оставалось земное — твёрдое, жидкое или газообразное, с колыбели знакомое и привычное вещество.
Только космос раскрыл глаза на его безмерную редкость. На то, что все могучие процессы вселенной имеют совсем иную материальную основу и невозможно идти вперёд, опираясь лишь на земной опыт. Так главным стало невидимое и неощутимое состояние материи. Внешне мало что изменилось в Солнечной системе, но руда с астероидов заскользила по гравитационным рельсам, планеты связали электромагнитные шоссе, энергия Солнца потекла к Земле в незримых пучках, а бесплотные машины физиков размахнулись на миллионы километров. Сказка о платье короля, которое якобы мог увидеть лишь умница, неожиданно приобрела второй, не предусмотренный авторами смысл.
Но Магнитный мешок удивлял и ко всему привычных современников. Все в нем было “не таким”, начиная с названия. Во-первых, магнитное поле играло в нем отнюдь не главную роль, и слово “магнитный” пристало к нему оттого, что оно было самым привычным. Во-вторых, это был не столько “мешок”, сколько “одежда”, “броня”. И уж если совсем точно — машина. Машина диаметром во много сотен миллионов километров; машина, сама устанавливающая свои границы; машина, в чреве которой находились Земля, и Марс, и Венера; машина, имевшая лишь одну крупную твёрдую деталь — Шар. И то лишь потому, что в нем иногда должен находиться человек.
— Такое ощущение, — проговорил Радунский, — что стоит лишь оттолкнуться, как тебя унесёт в другую галактику. Скажите, если позволяет время, что было главной трудностью при конструировании Мешка?
