— Странно, что моё подсознание задает такой вопрос. Эээто, — тут его голос начал дрожать, — ведь частичка тебя, что осталась во мне, или я — та частичка, что осталась в тебе, или же просто мой предсмертный трип? Это действительно ты, малыш?
— Может быть это твоя фантомная боль? Я ли, или это проекция меня, та, что осталась у тебя в памяти — тебе ли не все равно, если касания моих рук, текстура моей кожи и знакомый запах тмина, вишни и солёного пота достаточно реальны для тебя?
— Пожалуй что всё равно, — открывать глаза он не стал.
— Может быть вкус моих губ убедит тебя в обратном, — она поцеловала его, и он испугался, и немного одернулся, но все же покорно вернулся в её объятия.
— Тебе стоит больше спать, раз ты сильно устаешь, — она продолжила, как будто этого и не было. Чуждость исчезла.
— Было много неотложных дел. Кофе — мой друг, так что…, -он начал оправдываться.
— Музыка — мой драг, И всё что вокруг…, - она запела своим высоким и нежным голосом, как пела тогда, когда принимала душ, или ходила по делам, или занималась домом.
— Всё! Это точно ты! Хорош уже, я ненавижу эту группу! Она действует мне на «Нервы», — он улыбнулся.
— ЖИТЬ В КАЙФ!
— Корж! Это уже запрещенный прием, малыш! — он рассмеялся, а затем быстро сник. Как будто внезапно вспомнил о чем-то болезненном, что было куда больнее удара ножа
— Ты так и будешь лежать уткнувшись в горизонт? — она по-прежнему гладила его пряди.
— Я боюсь… — голос Алексея задрожал еще сильнее
— Чего? Смерти? Того, что я тебя укушу? Коржа? — она стала игривой
— Что если я повернусь и открою глаза, то… ты исчезнешь… как это всегда бывало, когда я искал видел тебя на лицах. Пуф… и всё. И я снова останусь один, — он закусил губу.
— Дурачок, никуда я не испарюсь, я же не святой дух в самом деле.
— Кто тебя знает? — он ухмыльнулся.
— Мы уже разобрались же с этим вопросом, разве нет? — она тыкнула его в боку, — Тебе стоит уже идти дальше. И я не про рассуждения о моей природе.
— Да, обязательно запишусь на групповую терапия для вдовцов. Макс Пэйн, Дракс-Разрушитель, Виталий Калоев и я — вот так компания… — он замолчал, и его глаза начали наполняться слезами, а голос стал похож на вой волчицы, тыкающейся мордой в трупы своих детенышей, — Я не могу… я вас…подвел… КАК. ЖЕ. Я. ВАС. ПОДВЕЛ… Я-яя-я…, - он стал заикаться, а его голос задрожал еще сильнее, — бы мог дать взятку врачу побольше, я б-бы мог от-т-тдать вас в клинику ллучше… яббы могг ПРИХОХОДИТЬ РРАНЬШЕ С РРРАББОТЫ, и унас было быбольшевремени… — от подступившего к горлу кома, он не мог говорить, и уже просто хрипел, все тело сотрясалось от припадка, и он просто плакал навзрыв, как никогда ранее, и как никогда больше. Наконец, он немного оправился, — я-яя ббы ммог просто сказать нет и ввсе ббыло-ббы ххоррошшоо…Вссё ведь было ббы хорошо, да?! Яяя больше так не могу! Тты была всем для меня… А яяя….ПРОСТИ МЕНЯ
— Тише, тише, любовь моя, — она поцеловала его в лоб и ему стало легче, — ты же знаешь, что ты сгоришь в аду за такие остроты? — она улыбнулась, — да и вдовцом ты стать не успел. Мы же хотели после появления малыша расписаться. Ну и прости за бестактность…
— Ттебе можно
— Но это достаточно пошлая история искупления и глушения чувства вины, ты не находишь? — она проронила это легко, с той легкостью, с которой роняют неприятные новости.
— Вот ообижусь, и уйду, — ответил он, и они рассмеялись, — и вообще на кресте висеть куда более стремно.
— Ну да, ну да, англетер — другое дело.
Он открыл глаза и повернулся к ней. Она была также прекрасна, как и в день их знакомства, когда он перепутал комнаты в общежитии, и они разговорились о кино, и он чувствовал себя дураком, и она это понимала, но относилась с той добротой и радушием, коими никто его не одаривал. Он посмотрел на неё, а затем произнес:
— Знаешь, я бы никогда не сделал бы этого, если бы вы с малышом были бы здесь…Я бы просто не смог.
— Знаю;
— Эта бедная девочка, я обомлел от того, насколько сильно она на тебя похожа, — он снова начал оправдываться.
— Знаю;
Наступило неловкое молчание, и вот уже она спросила:
— Как там моя семья?
— Не знаю, не виделся с ними с момента похорон, я…просто не мог смотреть им в глаза и…
— А как твоя?
— Ты уже знаешь ответ на этот вопрос, да?
Она молча кивнула, а затем спросила, но без осуждения:
— Зачем ты его убил?
— Потому что, — ответ застрял щемящей занозой в его голове, которую он не мог выковырнуть, — я испугался, и до меня кое-что дошло…
— Ну, теперь он стал мучеником, — она саркастично улыбнулась, а он вспомнил, как они, еще в юности, шутили про инвалидов, бездомных и других обездоленных, которых они встречали на улице, и тогда думали, что впереди их ждет долгая счастливая жизнь.
— Старый мудак всегда знал как наебать систему.
— Не выражайся! У нас и так осталось мало времени! — она перестала быть безмятежной
— А конкретней? — в голове сверкнул страх.
— Немного, так сойдет? — она улыбнулась, но вместе с тем с этой улыбкой было что-то не так, — тебе уже нужно идти…
— Я не хочу никуда уходить… я хочу остаться с тобой.
— Неужели ты так ничего и не понял?