Это было совсем не такое письмо, какого она ожидала.
Дальше на двух страницах следовали длинной вереницей всякого рода советы, наставления, предостережения. И ни одной жалобы на дерзость и непокорность!
К письму была приложена бумажка с печатью:
«Характеристика находившейся на излечении от 20 июня по 20 августа ученицы киевской школы Гули Королёвой.
Режим выполняла, вела себя отлично. Саннавыки привиты, опрятна. Очень любит коллектив и пользуется любовью товарищей».
Гуля, озадаченная, села на влажную от морской пены скамью.
«Ничего-то я не вижу вокруг, ничего не понимаю! – говорила она себе, глядя в ту сторону, где скрылась маленькая пристань. – Вот если бы сейчас вернуться на тот берег, я бы знала, что сказать Ольге Павловне…»
Но катер отходил от того берега все дальше и дальше.
В поезде Гуля написала карандашом такое письмецо:
«Милая, дорогая Ольга Павловна! Спасибо Вам за все Ваши заботы, и, пожалуйста, простите меня за то, что я была такой недисциплинированной девчонкой. Вы еще, наверное, не знаете всех моих преступлений. Если Вам покажут сшитую из двух кусков простыню, то знайте: это моя работа. Я и разорвала, я и сшила. Но я даю Вам слово, что больше со мной этого не случится. Я всегда буду вспоминать, как Вы умеете держать себя в руках.
Еще раз прошу Вас простить меня. Большой, большой привет всем.
Чем ближе подъезжала Гуля к дому, тем тревожнее было у нее на душе. Еще в вагоне ей пришла в голову мысль, что мама из-за нее отказалась от отпуска и что надо во что бы то ни стало вернуть ей растраченные деньги.
Поэтому она в первый же день по приезде снесла часовщику свои часики и попросила их продать.
– Такие часики продать нетрудно, – сказал часовщик. – Хорошие часики!
Гуля вздохнула и вышла на улицу. За вечерним чаем мама спросила, что за «экстренные» расходы были у нее в санатории.
– Да всякие, – сказала Гуля. – Одним словом, личные.
Мама удивленно пожала плечами и стала расспрашивать Гулю о санатории, о тамошних порядках.
– Вот в это время мы уже собирались спать, – сказала Гуля и, по старой привычке, посмотрела на руку.
– А где же твои часы, Гуля? – спросила мама. – Почему ты их не носишь?
– Замочек на браслете испортился.
– Покажи-ка. Может быть, сами поправим.
– Да нет! Часы тоже испортились, и я отдала их часовщику.
– Когда же они будут готовы?
Гуля нерешительно тряхнула головой.
– Мама, я отдала их не чинить, а продать.
– Этого еще не хватало! Зачем?
– Чтобы отдать тебе то, что я растратила в санатории. Ведь это, по совести говоря, были не «экстренные» расходы, а просто дурацкие – на мороженое, на конфеты, на поясок, на всякую ерунду. Только тех денег не жалко, что я на испанских ребят потратила. А все остальные можно было и не тратить. Пускай теперь продадут часы. Я сама за себя отвечаю.
Мама ничего не ответила, только искоса посмотрела на Гулю.
– Ты думаешь? – спросила она наконец негромко и даже как-то грустно. – Нет, Гуля! Ты слишком легко сбиваешься с дороги и слишком легко раскаиваешься. Этак не будет толку!
– Ты думаешь, мне легко было расстаться с моими часиками? – сказала Гуля. – Я люблю их так, как будто они живые… Но я хочу отдать тебе деньги.
– Дело вовсе не в деньгах. Завтра же с самого утра ступай к часовщику и возьми назад свои часы. Я не позволяю их продавать, а с деньгами как-нибудь обойдемся. Я нынче получила отпускные, а поехать куда-нибудь мне все равно не удастся: работы много.
Гуле неловко было сознаться себе самой, но она была рада тому, что трудный разговор, которого она так боялась, наконец уже позади.
