Снова и снова вставало перед глазами то утро, когда она подошла к дверям белокаменного двухэтажного здания. Там помещался штаб только что сформированной 214-й стрелковой дивизии.
Совсем еще недавно в этом самом доме была школа. В классах шли уроки, на переменах в широких коридорах стоял веселый разноголосый гул…
Неожиданно Гуля увидела того, кого поджидала: командира дивизии генерала Бирюкова. Он выходил из машины. Это был красивый, плотный человек лет сорока. Гуля уже несколько раз видела его на концертах агитбригады. Ей запомнилось, с каким вниманием он слушал ее, когда она, выступая в воинских частях, читала стихи или пела и как долго он потом ей аплодировал.
– Товарищ генерал, – сказала Гуля, подойдя к нему у самых дверей штаба, – разрешите обратиться к вам с просьбой. – И, собравшись с духом, добавила: – Я хотела бы записаться добровольцем на фронт.
Генерал пристально на нее посмотрел.
– На фронт? – спросил он с удивлением. – Зачем? Здесь, в тылу, тоже нужны люди.
– Я знаю, – сказала Гуля твердо, – но я так решила.
Генерал пытливо посмотрел на нее.
– Что же мы стоим у дверей? – сказал он. – Зайдемте в штаб и там поговорим.
Они оба поднялись по лестнице на второй этаж и пошли по школьному коридору. На дверях еще сохранились дощечки с надписью:
«5-й класс «А», «Б», «В»…»
Генерал открыл дверь с надписью: «Учительская».
Комната была уже почти пуста. Должно быть, ее только что освободили от школьной мебели и не успели обставить. Канцелярский стол, несколько стульев, телефон на столе – вот и все, что здесь было. Гуле представлялось, что она здесь увидит карты военных действий, но над столом висела только одна карта – Башкирии.
А с простенка между двумя широкими окнами смотрел на Гулю – как будто испытующе и пристально – Ленин…
Генерал пододвинул ей стул и спросил спокойно и участливо:
– Ну, зачем же вам, голубушка, обязательно на фронт?
– Я хочу отомстить, – сказала Гуля, стараясь говорить как можно тверже и короче. – За Киев, за погибшего мужа, за детей, которых расстреляли в Анапе, за все…
Генерал слушал ее с приветливым и дружелюбным вниманием. И Гуле на минуту представилось, какой он был в мирное время, еще совсем недавно. Неторопливый, очень спокойный, с тихим голосом, он, наверно, мог часами просиживать где-нибудь на берегу с удочкой…
«Такой простой, доступный человек – и командир дивизии, – мелькнуло у нее в голове. – И по всему видно – сердечный. Нет, не возьмет на фронт. Пожалеет…»
Командир молчал. Он колебался.
– Вы поймите, – сказал он наконец, – мы не можем брать людей со стороны. Не имеем права. Нам их дают военкоматы. По нарядам.
И, помолчав, он добавил:
– И ведь для службы в армии нужна специальность.
– У меня есть специальность! – подхватила Гуля. – Я медсестра. В госпитале работала… Товарищ генерал, я понимаю, что все это не так просто, понимаю, на что я иду. Но я не могу иначе! Поверьте мне – не могу!
И генерал поверил. Поверил, что это не легкомыслие юности, не минутный порыв, а продуманное и прочувствованное решение.
– Ну что с вами поделаешь! – чуть вздохнув, сказал он. – Идите в районный военкомат. Заявление подайте. Документы. А когда оформитесь, приходите ко мне еще раз…
…И вот все уже позади. Гулю зачислили в медико-санитарный батальон и к тому же приняли в агитбригаду политотдела дивизии как артистку. Она едет на фронт вместе с агитбригадой.
– Ну, дорогая, – сказала она, вставая, – мне пора. До нашей встречи в Киеве!
И, передав Ежика матери, обняв ее, она взяла в руки небольшой сверток, который мама наспех собрала ей в дорогу, и пошла. У двери она еще раз обернулась, зажмурилась и, круто повернувшись, почти побежала бегом.
Когда за ней захлопнулась дверь, матери показалось, что комната сразу опустела. Все осталось так же, как при Гуле, – на подоконнике лежала ее кожаная старенькая сумочка, в углу стояли ее лыжи, на столе осталась забытая Гулей тетрадь со стихами, переписанными из газет и журналов. И странно было подумать, что девочка, которая еще недавно переписывала в тетрадку стихи, пела веселые украинские песни, умываясь под краном, ушла на фронт, навстречу всем трудам, лишениям и опасностям войны.
Стуча колесами, поезда шли с востока на запад: вагон за вагоном, бесконечные составы длиною чуть ли не на километр – теплушки, санитарные вагоны, громыхающие платформы с военным грузом, накрытым брезентом.
Навстречу бежали позеленевшие холмы, рощи и, поравнявшись с поездом, уходили назад.
Гуля сидела рядом со своими новыми подругами, медсестрами Людой и Асей, у окна санитарного вагона и думала. Думала о том, что Ежик скоро научится ходить, а она даже не увидит, как он в первый раз затопает по полу.
Думала Гуля и о своем недавнем, недолгом и уже невозвратимом счастье.
Ей неожиданно вспоминались самые простые, но почему-то теперь особенно дорогие мелочи.
Вот они с Сергеем возвращаются из театра, с «Пиковой дамы», и оба по очереди поют на улице мужские и женские арии.
И кто-то сказал им вслед:
– Счастливые! Хотел бы я быть на их месте!
