Пела она обычно так: начнёт песню и остановится на полуслове – то ей нужно нитку перекусить, то Гуле сказать что-нибудь, то подкрутить керосинку. А потом продолжает как ни в чём не бывало с того самого места, на котором остановилась. Гулю сердили эти остановки, и нередко из-за них выходили у неё с Фросей маленькие стычки. Так и сегодня. Фрося затянула свою излюбленную песню:
И остановилась. Гуля, прислушиваясь, ждала продолжения. Фрося молчала.
– Фросенька! – взмолилась Гуля. – Чего же ты замолчала?
– Гуленька, – донёсся из кухни притворно сердитый голос Фроси, – без репликив!
И Фрося опять запела:
Снова молчание.
– Фрося, спивай!
Но в эту самую минуту кто-то стукнул в дверь.
– Гулька! – крикнула Фрося. – Чуешь ты чи ни? Стукають в двери! А у мене керосинка гасне.
– Нехай стукають, – отозвалась из своей комнаты Гуля. Мени учитись треба.
Они обе столкнулись у дверей и вдвоём отворили. В переднюю вошла Гулина одноклассница Надя, одна из самых нарядных и хорошеньких девочек в классе.
– Гулька, – сказала Надя, едва переводя дух, – бросай всё! Лемешев в Киеве! Мировой концерт. Есть два билета!
– Ты что, в уме? – спросила Гуля. – А физика?
– Физика подождёт. Неужели ты пожертвуешь Лемешевым ради несчастной физики?!
Гуля молчала.
– Я буду ночью учить «теплоту», – сказала Надя, вертясь перед зеркалом и поправляя локоны и складки платья.
Гуля смотрела на неё улыбаясь и чуть-чуть прищурившись.
– Сказать тебе, – спросила она, – какую эпиграмму сочинили на тебя в школе?
– На меня? Кто сочинил? Какую телеграмму?
– Не телеграмму, а эпиграмму. Вот слушай:
– Ты сама сочинила эту диаграмму! – сказала Надя и слегка покраснела.
– Да ты не обижайся, Надежда!
Но Надя и не думала обижаться – над ней в классе часто подтрунивали, и она к этому давно привыкла.
– Знаешь, Гулька, – сказала она, – я поменялась с одной нашей девчонкой: я дала ей Лемешева с папиросой, а она мне Лемешева в шляпе.
– Иди ты к аллаху со своей папиросой и шляпой! Человек, можно сказать, наконец образумился…
– Это ты-то человек, который образумился? – засмеялась Надя.
– Я не шучу, Надька, – серьёзно сказала Гуля. – Ты же знаешь, мне недолго сорваться, особенно если такой концерт. Приходится держать себя во как! Думаешь, мне приятно париться? Но ведь осталось ещё добрых пятьдесят страниц. Видишь?
– Да ведь ты ж в году их учила.
– Мало ли что! И ты ведь учила, а, наверно, ничего не помнишь.
– Ни черта не помню! – сказала Надя, искоса поглядывая в зеркало.
– Что ж хорошего? Провалишься на экзамене.
Надя только пожала плечами.
– Ты, Гулька, вечно чего-то невозможного требуешь и от себя и от других. Ну, насильно в рай не тянут. Сиди зубри!
И, чмокнув Гулю в щёку, Надя убежала.
Не успела закрыться за ней дверь, как раздался телефонный звонок.
Застенчивый мальчишеский голос звал Гулю на Днепр – кататься на лодке.
– Не могу же! Занята я! Отстаньте от меня все! – крикнула со слезами в голосе Гуля и, положив трубку, накрыла телефон диванной подушкой. – Не подойду больше, хоть тресни! – сказала она и пошла к своему столу, заваленному книгами.
До вечера просидела она над физикой, не вставая. А после ужина сказала Фросе:
– Эх, Фросенька, кабы ты знала, какой я концерт пропустила… Спой хоть ты мне вместо Лемешева!
И Фрося затянула своего «козаченька», на этот раз без перерывов.
Светало. Небо было прозрачное и чистое, и на нём ясно вырисовывались ветви акаций.
Сколько таких ранних рассветов успела встретить Гуля за время своей подготовки к экзаменам!
Обливаясь холодной водой в ванной комнате, Гуля думала:
«Теперь было бы уж совсем позорно сдать не на „отлично“, когда я комсомолка. Как я им всем в глаза посмотрю?.. Ух, страшно!»
От холодной воды и волнения Гулю стало трясти как в лихорадке. Она принялась быстро вытираться мохнатым полотенцем.
«А дрожать как осиновый лист тоже, конечно, глупо. С восьмиметровой вышки прыгнула – и ничего, уцелела. Ну, а на экзамене, что бы там ни вышло, голова, во всяком случае, останется на плечах. Хоть и пустая, какая ни на есть, а голова…»
Гуля быстро сделала несколько гимнастических упражнений, оделась, поела на кухне и вышла из дому.
Фрося проводила её до порога и долго ещё стояла на площадке лестницы, глядя через перила вниз.
На тихих, прохладных улицах ещё не было ни души. Одни только дворники в белых фартуках мели тротуары.
«И виду никому не покажу, что сдрейфила немножко, – думала Гуля, бодро шагая по улице. – Вот сделаю такое лицо, и никто не догадается, что на экзамен иду. А всё-таки счастливые дворники, что им не надо сдавать физику!..»
И она взялась за ручку школьной двери.
В конце длинного коридора у маленького столика сидел, подперев ладонями сизые старческие щёки, школьный сторож дядя Опанас. Старик дремал.
Услышав шаги, он вскинул голову.
– А, пташка ранняя! – улыбнулся он Гуле.
