— Вот и все события на сегодня, — закончил свой рассказ Ротаридес и посмотрел на Тонку сквозь густой полумрак, который слегка рассеивался от ночника, прикрытого газетой. — Если, конечно, не считать событием тот факт, что Вило съел сто граммов ветчины без единой крошки хлеба и что в его лексиконе появилось число восемь. Да, а как прошло чествование?
— Хуже некуда, — ответила Тонка, которая и вправду почувствовала себя неважно: во рту пересохло, от кислого вина у нее началась изжога.
Она налила в кухне стакан воды, но, залпом выпив, особенно резко ощутила в ней привкус хлора.
— Этой… как ее… Нагайовой надо было показать, как ее девчонка искусала Вило. И Карасковой я выложу все, что думаю. Раз уж мне известно, кто там шкодит, я сама прослежу.
— А ты часом немножко не выпила, а? — спросил Ротаридес, выделив голосом последнее слово.
— Ну и что? Раз в году могу себе позволить.
— А что с рукописью? Ты ее уже перепечатала?
— Нет, — пренебрежительно отмахнулась Тонка. — Мне вообще неохота печатать. Неужели из-за нескольких крон я должна портить зрение? После вчерашнего я еле разогнулась, до того болела поясница.
— Разве я тебя заставляю? Я уже говорил тебе…
— Ужасно хочется апельсина, — перебила она мужа. — Ты не купил апельсинов?
— Нет.
— Мальчику необходимы витамины, надо было купить.
— Сейчас мало фруктов. Как только в магазине что-нибудь появится, тут же расхватывают.
— Но ты наверняка даже не посмотрел, вдруг в Вязниках были. Разумеется… ты же шел по следу этой прекрасной дамы! Что это тебе вообще взбрело в голову? До того она тебе приглянулась?
— Давай не будем ссориться, — устало попросил Ротаридес. — Мы с тобой хуже, чем эти две старухи…
— Хуже? Но они вовсе не ссорятся, — воскликнула Тонка, — ты же сам говорил, что они помирились!
— Давай и мы помиримся, — предложил Ротаридес и, притянув Тонку за руку, неловко пытался ее обнять.
— И тебе следовало бы выпить, — увернулась она. — Мне бы легче было с тобой разговаривать. Нет… я не пьяная, не думай. Я просто притворяюсь пьяной, даже сама не знаю зачем…
— Ужасно хочется апельсина, — прошептала она ему в ухо, когда они уже лежали в своей сборной постели, а в кухне завел свою колыбельную песню компрессор холодильника.
— Завтра обегаю весь город и куплю… — шепотом же сказал Ротаридес.
— Мужским обещаниям в постели грош цена, — вздохнула она.
— Ну перестань дуться. — Ротаридес склонился над ней, коснулся губами ее подбородка.
В ушах у нее раздался насмешливый возглас Панчака: «Старшая карта берет!» Послышалось, как он смеется при расставании, заливается гомерическим хохотом глупого, пошлого мужика, который заглянул за занавеску и застиг женщину за каким-нибудь интимным занятием. Тонка так и застыла, по коже пошли мурашки.
— Нет, сегодня не хочу. — Она в ужасе отодвинулась, невольно подумав при этом: «Вот бы порадовалась Эва, узнав, как я воплощаю в жизнь ее план!»
Он обиженно перевернулся на спину, но на смену обиде тут же пришло полнейшее равнодушие, сознание, что, в сущности, самое легкое — вообще ничего не делать, ничего не добиваться.
— Что с нами происходит, Тонка? — спросил он. — Можешь ты мне объяснить… Что, если это просто какая-то дурацкая… лень?
— Лень, — машинально повторила она. — Мы ленимся чувствовать… Во всем мире ленятся чувствовать…
— Когда у нас дома ссорились, дед, бывало, спрашивал: «Скажите мне, вы, умники, как же могут совершенно чужие люди столковаться о политике, если вы не в состоянии поладить в собственной семье?» Иногда я думаю, что все стало наоборот: дома человек распоясывается, обижает правого и виноватого, а на улице или на работе изображает из себя ангела, этакую ходячую добродетель… будто люди даже не сознают, что это и есть их собственная жизнь, будто они считают, что пока это еще чья-то чужая, а вот потом начнется их собственная… Всё видят поверхностно, как при дефекте зрения, но ведь жизнь на самом деле имеет и свою глубину, и на одно измерение больше!
— И ты полагаешь, мы с тобой его видим?
— Я давал себе клятву, что моя жизнь не будет однообразной, что я не стану равнодушным, не отупею. Но все складывается независимо от меня, независимо от моих усилий… Нельзя купить апельсины, если их нет. Вот как обстоит дело.
— А я виновата? — Тонка приподнялась на локте, вглядываясь в темноте в лицо мужа. Ответа не последовало. — Знаешь, что? Обещай мне, что в конце недели мы куда-нибудь поедем!
— А куда?
— Куда-нибудь. Куда-нибудь за город! Обещай мне!
— Ну ладно…
В углу комнаты Вило почмокал, перевалился с одного края кроватки на другой, ударил ногой в деревянную загородку и явственно проговорил впросонках:
— Восемь!
На последнем уроке Ротаридес раздал тетради, написал на доске три примера, немного подумал и приписал еще один.
— Этот по желанию. Пусть решают только те, кто захочет, и только в том случае, если обязательное задание будет выполнено.
Он заранее знал, что в классе не найдется ни одного ученика, который станет решать необязательный пример, но снова и снова писал его на каждой контрольной. Что, если однажды все же?..
