Я понял ее точно и верно: нет, она не забыла меня, наоборот — она никогда не любила меня больше, чем в ту минуту, которая оттолкнула ее от меня и больше не вернет назад. Чувство заставило ее отказаться от с а м о г о д о р о г о г о в ж и з н и. Привыкнув бережливо расходовать все то, что ей нравится, наслаждаться этим лишь изредка и понемногу, удивительно ли, что она отказалась от самого дорогого для себя?.. Боже мой, как она любит меня теперь! Но лишь без меня сможет она вылечиться, восстановить память, спокойно заниматься музыкой и вспомнить все сыгранные ею пьесы… Вот истинная правда, и никто на свете мне не докажет другого. А все остальное — жалкие сплетни о том, будто она меня бросила, что я, инженер, не понимал ее, что чуть ли не с самого начала она обманывала меня с каким-то студентом консерватории, занимавшимся на отделении теории музыки, и теперь на улице даже не здоровается со мной, — все это безбожная ложь. Никто меня не переубедит, что бы они там ни плели. Мнение мелких и ничтожных людей меня ни капельки не интересует. Я знаю правду и мечтаю о своем.
В этом рассказе есть люди и личности. Люди — это я, Бенито, Мартинко Клингач. А личность — это Луцо.
В последний момент к личностям я готов был причислить и Камилу, но долго колебался и упустил момент. Луцо теперь невесть где; остались только мы — люди…
Вот каким был Луцо:
— Получать удовольствие от игры — это значит лишь, что все ее нити у тебя в руках и ты в совершенстве владеешь ими. Не выношу, на дух не принимаю недотрог и всяких чувствительных субъектов. Это — анахронизм, рано или поздно время уничтожит их. Любой успех — просто вопрос стратегии и тактики. Разум, господа, разум нужно собрать в кулак, необходимы абсолютная выдержка, умение владеть собой и объективность! Железная воля! А потом — что потом? Потом нас никто и никогда не сбросит со счета.
Разглагольствуя так, он начинал спектакль, который странным образом не соответствовал его словам, не согласовался с ними и в то же время подтверждал их; лучший его «номер», безумный и бесшабашный, требовал огромной воли, точного соблюдения стратегии и тактики.
Он повернул вверх дном дорожную кожаную сумку, и из нее на пол нашей комнаты в общежитии с жестким стуком и звоном сверкающим водопадом посыпались острые осколки битых пивных бутылок.
— Я лягу на них, — объявил он.
— Опять кино, опять? — осклабился Бенито. — Не забудь, домашние тебя засекли.
— Я на них лягу, — повторил Луцо.
— Да ты что, факир иль сам Будда?
Луцо многозначительно поднял палец:
— Между небом и землей — пустота. Ничего нет, только разум и воля. Наука и техника. Вы мне не мешайте, как бы долго это ни продолжалось. Помочь вы можете только одним — начинайте обо мне сосредоточенно думать.
— А думать позволяется что угодно? — съязвил Клингач.
— Главное, ты меня не ругай, дубина! Ты настрой себя на мысли обо мне, а обо мне самом не думай! Усек разницу?
С высоты измятой постели я видел, как он, голый и белокожий, в узеньких плавках, садится на пол и, согнувшись, медленно опускает свою худую, слабую спину на острия осколков. Он двигался медленнее, чем часовые стрелки.
Я стал думать о нем.
