Тонка прошлась по комнате, потирая пальцами виски, с сосредоточенным видом, словно готовясь к перекрестному допросу. Ротаридес, наблюдая за ней снизу, в который раз отметил, что ступает она на пальцы, как балерина, — немудрено, несколько лет подряд занималась спортивной гимнастикой, пока у нее не начал болеть позвоночник, — видел красивые округлые икры и углядел под коленками голубоватые змеящиеся жилки — предвестники расширения вен. Придет время, она станет просто безобразной, ни с того ни с сего подумалось ему, и он содрогнулся при мысли, что вот так, сразу, примирился с роковой неизбежностью. А всё эти старухи, вспомнил он, столько старух кругом, одни вдовы… Почему женщины, как правило, живут дольше мужчин? Однажды Тонка показала ему в ванне ногу: «Смотри, второй палец на ноге у меня длиннее большого, значит, суждено быть вдовой…»
Вдруг он встрепенулся — Вило ухитрился просунуть голову ему под мышку и чуть не опрокинул на пол. Мальчуган засмеялся и бросился на середину комнаты, где сидела мать с видом полководца.
— Иди ко мне, родной, иди, мама хочет спросить тебя о чем-то…
Она посадила его на колени, ребенок запрокинул голову назад и забулькал, изображая полоскание горла. Но похвалы не дождался.
— Перестань! — одернула его Тонка и строго поджала губы. — Скажи мне… тебя укусил Мартин?
Разве так можно! — мысленно запротестовал Ротаридес. Допрос ведется не по правилам. Спрашивая, она подсказывает ответ. Но Вило доблестно устоял:
— Нет.
— Значит, Любошко?
— Нет.
— Или Матуш?
— Нет.
— Владко?
— Нет.
Тонка перебирала в памяти имена, досадуя на себя, что не знает и половины детишек в их яслях.
— Может, Андрейко?
Очевидно, Вило наскучил монотонный ритм одинаковых ответов, он заколебался и немного погодя решительно кивнул:
— Да.
— Ну вот! Теперь он попался, — перевела дух Тонка, победоносно глядя на Ротаридеса.
— Попался? — недоверчиво переспросил тот, выпрямился во весь рост, заложил руки за спину, с видом завзятого следователя подошел к Вило и подмигнул ему, как бы подавая условный знак.
— А может, это был Филип? — спросил он.
— Да, Филик, — охотно подтвердил мальчуган.
— И Мартин тоже?
— Да, и Пантин.
— И Любошко?
— Да, Лубошко.
— И Владко?
— Да, Ладко.
— Матуш?
— Да, Матуш.
— Словом, тебя кусали все. — Ротаридес с улыбкой подвел итоги дознания.
— Да, се, — тоже с улыбкой отвечал Вило. — Еще клоун Бимбо, — добавил он.
— Вот вам, прошу! — Ротаридес развел руки и повернулся к Тонке, но ей, как он понял, было не до смеха. Она вскочила с кресла, побагровев и стиснув зубы.
— Потому что ты превратил это в игру! Нарочно все испортил.
— Тонка! Нельзя относиться всерьез к тому, что он говорит.
— Ты, по-моему, не принимаешь это близко к сердцу, а я страдаю вдвойне, за него тоже. Думаешь, он там не плачет? Ребенок стал просто неврастеником! Ты и этого не заметил?
— Тонка, но ведь…
— Иной раз окликну его, а он пугается, по-настоящему пугается! По-твоему, это нормально? Ведь он совсем не прибавляет в весе, не растет…
— Да это неправда, Тонка, ты же…
Тонку распирало от внутреннего напряжения, и, уже не в силах владеть собой, она отвернулась. Закусив губу, чтобы удержать нахлынувшие рыдания, ушла в ванную и в сердцах закрылась там. Взглянув на себя в зеркало, она сперва испугалась своего вида, но потом вздохнула чуть ли не с радостью: наконец-то смогу выплакаться! Стекло запотевало от учащенного дыхания, невидимые в туманной дымке слезы текли по чуть припухшему лицу; Тонка сморгнула, чтобы лучше видеть, но слезы уже лились рекой, и ей удалось разглядеть себя лишь через некоторое время и в более спокойном состоянии. Возможно, сказалось действие успокоительных средств.
— Вот видишь, — обратился Ротаридес к Вило, который замер на месте и оторопело глядел на захлопнувшуюся дверь ванной, — поэтому женщины и живут дольше. Выплачутся, и хоть бы что. Нам, мужчинам, приходится сдерживать себя…
Он хотел открыть дверь, но, убедившись, что она заперта, тихонько постучал.
— Открой!.. Тонка, ведь ничего серьезного не произошло!
— Я буду печатать! — резко ответила она из-за двери. — В холодильнике куриный рулет, огурцы, масло… Покормишь Вило без меня, раз уж вы так спелись…
— Мама, отклой! — Вило забарабанил кулачками в дверь.
— Пойдем, — оттащил его отец. — Маме надо работать. А мы с тобой разучим стишок.
— Стисок? — не верил своим ушам Вило.
— Да, — кивнул Ротаридес, при всей неожиданной готовности сына не очень надеясь на успех. Уже почти две недели он тщетно пытался научить Вило нехитрой считалке, которую сочинил сам специально для него: «Раз, два, три, четыре, пять, научились мы считать!» Его огорчало, что малыш не проявляет даже элементарных способностей к счету, к логическому мышлению, что по натуре он скорее лирик, склонный принимать близко к сердцу любые пустяки, страдать по чужой вине, о чем свидетельствовали и укусы на теле. Трудно ему придется, если он и впредь останется таким, размышлял Ротаридес, наученный собственным опытом.
