– Останься, мне надо с тобой поговорить, – сказал он, когда ребята стали выходить из класса.
Сонька поняла, что предстоит нагоняй.
– Когда кончатся эти шпаргалки на контрольных? – спросил математик.
Сонька молчала.
– Я понимаю, – язвительно продолжал математик, – это не соответствует твоему понятию о справедливости, чувстве товарищества. Ты смотришь на это как на взаимовыручку… Но ведь это уже стало входить в систему, из-за тебя класс разучился думать. Чуть потруднее задача, никто и не пытается ее решить, все ждут твоей шпаргалки.
Вениамин Анатольевич умолк и стал нервно замысловатыми петлями и восьмерками ходить по классу. Сонька молчала.
– Ты, видимо, воспринимаешь все это как рядовую нотацию, – снова заговорил математик. – Но это не так. Их ждут электроника, космос, ядерная энергетика. – И вдруг математик снова повысил голос, почти закричал: – Кто, по-твоему, будет всем этим заниматься? Марсиане, что ли? Какой смысл в моей работе, если я буду выпускать невежд?
Только теперь Сонька подняла на него глаза.
Математик был расстроен, весь взъерошен, очки сползли на середину длинного носа.
Он как попало собрал бумаги в свой большой потертый портфель и, ничего более не сказав, ушел из класса.
И сразу в дверь проскочил маленький Рыжик.
– Я все подслушал, – сказал он. – Теперь будем шпаргалки передавать по нитке. Протянем тонкую капроновую нитку… Очкарик ее ни в жисть не заметит.
– А кем ты хочешь быть, как вырастешь? – спросила Сонька.
– Буду летчиком на сверхзвуковых!
Сонька отвернулась от него, отошла к распахнутому окну и посмотрела в светлое небо – в сияющей выси висели легкие штрихи – следы сверхзвуковых самолетов. Она вспомнила Исаева, вспомнила, как шли они в предвечерний час по берегу моря до самого интерната. И забыла, что у двери стоит Рыжик и ждет. Он обиженно пожал плечами и ушел.
Каждый день после уроков Сонька отправлялась в порт искать Игоря. Уже несколько дней он не появлялся в интернате. В порту его тоже никто не видел. Ничего не знали о нем и мальчишки из пристанского поселка.
И каждый день Сонька бывала в доме Исаева, надеялась застать Федора Степановича. Она ходила по пустым комнатам, бегала к морю, где он обычно бывал со своим этюдником. Но все напрасно. Видно, дела опять не давали ему вырваться с аэродрома.
В интернате Сонька выпрашивала семена цветов и сажала их под окнами дома Исаева. Уже появились крохотные зеленые ростки. Как хотелось ей показать их Федору Степановичу. Но его не было.
Однажды, измученная пустыми поисками Игоря, она пришла в дом Исаева, легла в постель и заснула.
В окно светило яркое солнце, и ей снился солнечный свет. Он пронизывал все ее существо, во сне она стала такой легкой, что свободно могла пройти по воде. И в невиданном приснившемся ей море, кренясь под светлым ветром, скользили треугольники-паруса, их ткань была такая белая, что слепила глаза.
И вдруг что-то изменилось в море, паруса умчались, словно очнувшись от светлого сна, а горячий воздух стал неподвижен, душен и тяжел.
Движение началось у береговых скал. На них при полном отсутствии ветра налетела волна. И с морем стало твориться что-то странное. Вздымались в тишине беспорядочные волны, беззвучно метались над водой невиданные птицы.
Вот вода у берега поднялась горой, и Сонька увидела такое, отчего ослабели ноги и она не могла двинуться с места. Из-под воды поднимались золотые купола и дворцы древней архитектуры. Мокрые башни сверкали на солнце. Со ступеней широких мраморных лестниц катилась зеленая вода. Это зрелище продолжалось несколько секунд. Накатилась гора воды, накрыла с головой Соньку, и все исчезло, теперь ее окружала мутная зеленоватая пелена. Вода оказалась вовсе не водой, а зеленоватым волокнистым дымом. Потом медленно все рассеялось.
Сонька открыла глаза и увидела Исаева. Он сидел на стуле возле ее кровати.
Она радостно улыбнулась и протянула ему руку:
– Я и не слышала, как вы пришли, Федор Степанович… Надо было сразу меня разбудить.
– Зачем же… Тебе снилось что-то необыкновенное, правда?
– Правда. Снилось, что поднялся из воды город… Сверкали на солнце мокрые купола!
– Какой город?
– Старый-старый…
– Наверно, ты видела такой в каком-нибудь кино?
– Не-ет. Такого я никогда не видела.
– Интересно…
– Хотите, я уйду из интерната, Федор Степанович, и приду к вам жить? Приедет Марина, и будет у нас семья…
– Соня…
– Завтра же пойду к Ивану Антоновичу и отпрошусь…
Летчик некоторое время, казалось, собирался с мыслями; он смотрел на Соньку, как будто боялся, что столь легко сказанные ею слова неверно им поняты. И сказаны-то внезапно. Разговор как будто шел совсем о другом. Что это? Минутный импульс? Или давно созревшее решение? Порою трудно произносимое именно так и звучит – внезапно, как будто вне связи с бегущей минутой.
– Иван Антонович сказал мне как-то, Соня, что ты никуда не пойдешь из интерната.
– А к вам пойду. Сейчас же садитесь и пишите письмо Марине, чтобы она скорее приезжала. И еще…
– Что еще?.. – Исаев встревоженно смотрел ей в глаза.
– Купите самовар. Хорошо?
– Хорошо, Соня. Куплю самовар.