Вот уже уплыли назад береговые скалы. Завершался и этот полет. Летчик оглядел небо впереди, край моря, наполняющийся синевой, ленивые гребни волн. Ничтожный миг внимания тому, что было вне самолета. Как всегда в испытательном полете, восприятие внешнего мира было отключено, вселенная ограничивалась колпаком кабины и давала о себе знать лишь циферблатами и стрелками.
Приближался аэродром. Самолет вышел на радиомаяки, нацелился на полосу… Неожиданность возникла, когда стрела уже проскочила дальний приводной маяк…
Сколько раз летчик опережал мгновение, сколько раз достигал земли на тысячной шанса! И только неровная его седина говорила о том, что случалось с ним в небе.
И пока оставалась эта тысячная шанса, он не мог покинуть кабину. Одна лишь мысль владела его сознанием: только бы посадить стрелу, посадить во что бы то ни стало.
Сонька снизу вверх смотрела на старого генерала. Он снял фуражку, и сухой ветер пустыни трепал редкие пряди его седых волос.
– Исаева отправили в госпиталь, – сказал он. – Теперь свое слово врачи скажут… Такая у нас работа…
Морщины на его лице были так глубоки, что, казалось, врезались в кости.
В небо одна за другой стремительно поднимались длинные, как иглы, машины, унося под короткими крыльями серебристо-серые сигары.
Другие стрелы возвращались домой, бежали празднично по бетонной полосе и становились в строй таких же белых машин.
Генерал шел по самому краю бетонного поля, а Сонька рядом по вязкому песку, скользя и оступаясь.
Она плохо понимала, что вокруг происходит. Ее окружили люди в высотных костюмах. Она знала, что они только что вернулись из полета. Она увидела их полные боли глаза и с криком бросилась к старому генералу, уткнулась лицом в его грудь и заплакала.
Она безутешно, не по-детски всхлипывала, а генерал не успокаивал ее, только вытирал сухой ладонью ее слезы, но скоро ладонь стала мокрой, и лишь тогда он вспомнил о платке, достал его и стал утирать ее лицо.
А люди в высотных костюмах стояли полукругом с непокрытыми головами, все совсем молодые – светлоглазые люди неба.
И снова, как и после первой встречи с Исаевым, уносил Соньку вертолет в сторону моря. И уже не Алексеев, а другой, незнакомый ей пилот вел машину.
На коленях у Соньки лежал плоский ящичек из светлого дерева. Она не открывала его, а лишь гладила и, не переставая, плакала. Слезы падали на полированную поверхность ящичка, она поспешно убирала их с дерева ладонью, но они снова появлялись на нем, и не было им конца.
Пилот видел ее в зеркало. Сидел, сжав губы, и не переставая хмурился. Навстречу вертолету текло небо – белое преддверие космоса. Но Сонька не глядела, как всегда, по сторонам. Она, казалось, была озабочена лишь одним – чтобы не осталось следов от ее слез на плоской поверхности ящичка.
Вертолет опустился возле интерната. И пилот за руку отвел Соньку к воротам. Они шли медленно – Сонька с этюдником на плече, совсем не такая, как всегда.
У ворот интерната пилот попрощался с Сонькой и торопливо пошел назад к вертолету.
От винта отвесно вниз хлынул ветер и завихрился песок. Тяжелая машина медленно поползла наверх и унеслась прочь за дюны, будто ее и не было.
Первым, кого она встретила в интернате, был директор. Он шел через двор от учебного корпуса к себе домой. Его комната была крайняя, с двумя выходами – один внутрь интерната и другой на улицу.
– Соня… – только и сказал он.
Она обхватила его руками и вся затряслась от плача.
Иван Антонович повел ее к себе в комнату, усадил за стол:
– Да ты замерзла! Какие холодные руки! – Он накинул на нее свой пиджак. – Я сейчас тебе налью чаю. Сейчас принесу. Я мигом.
Сонька улыбнулась. Улыбка перешла в гримасу. Она ссутулилась и снова заплакала.
Иван Антонович наклонился к ней, робко, нерешительно погладил ее волосы. Сонька уткнулась лицом в его грудь, а он дрожащими пальцами касался ее волос, перебирая их, словно это были золотые нити.
Он ничего не говорил об Исаеве. И это было хорошо, не то переполнилась бы чаша отчаяния.
Потом Иван Антонович сходил за чаем, поставил на стол чашки. Налил чай и подвинул ближе к Соньке вазу с печеньем и конфетами.
Сонька погрела ладони о чашку, взяла конфетку, машинально ее развернула.
– Ничего не поделаешь, Соня. Будем надеяться. Это жизнь. А в ней не все устраивается так, как ждешь. Да, Игорь Смородин вернулся в интернат. Мне еле удалось отстоять его, едва не отправили в колонию.
У Соньки на щеках блестели две застывшие слезинки.
– А ведь это благодаря тебе, Соня, удалось его вернуть. Мы постараемся, чтобы в интернате ему было хорошо. Правда?
Сонька кивнула.
– А закончит восемь классов, – продолжал директор, – может поступить в ГПТУ, если не передумает к тому времени. А может, и десятилетку закончит. Все ведь меняется – жизнь такая штука…
Она сидела на прибрежном песке и перебирала рисунки в этюднике, который отдал ей старый генерал.
Почти на всех рисунках была Сонька. Исаев рисовал ее по памяти. Он знал каждую черточку ее лица, каждый ее жест.