Оказывается, надзиратель нуждался в людях: попилить себе дрова — и пропустил нас. Зайдя за кучу дров и сложенных на зиму саней, Костя достал из тайничка заранее припасенную простыню, выкрашенную в коричневый цвет и обсыпанную землей, ножницы, которыми режут колючую проволоку, и, кроме того, нож. Я сразу понял план побега. Мы отошли для охраны в сторону, а Костя, надев маскировочную простыню на спину, полез к запретзоне: на расстоянии 25 метров от него справа и слева были вышки с часовыми и пулеметами. Быстро прорезав первые наклонные ряды колючки, Костя продвинулся вперед и прорезал вертикальный забор из проволоки. Извиваясь, он медленно продвинулся вперед через вспаханную и разрыхленную полосу земли и начал резать ход в досках забора. Когда уже две гнилых снизу слеги были прорезаны, в зону въехал на лошади начальник неподалеку расположенного тюремного спецполитизолятора, по кличке «Гитлер». Этот человек с гитлеровскими усиками и выбитым блатными глазом на Гитлера был больше похож садизмом, чем внешностью; о его тюрьме № 410 говорили с содроганием. Увидев нас, он крикнул:
— Мне лошадь надо подковать! Где конюх?
Мой напарник ответил, что не знает, и «Гитлер» послал его искать конюха. Я стоял с пилой и делал вид, что вытаскиваю бревно, а сам громким шепотом окликал Костю: «Свинья! Свинья!» — так мы условились предупреждать об опасности.
Но Костя так был поглощен работой, что не слышал. Вернулся напарник, конюх занялся лошадью, а «Гитлер» стоял в двадцати шагах от нас. «Свинья!» — повторяли мы с двух сторон. Услышал! Обернувшись, он увидел «Гитлера» и сделал то, чего мы совсем не ожидали: встал в полный рост, повернулся к запретке в сторону лагеря, перепрыгнул ее и тут же с обеих вышек раздались выстрелы: человек в запретке!
«Гитлер», еще ничего не понимая, выбежал из-за дров, а Костя кинулся на него с ножом. «Гитлер», этот «храбрец», вскочил на дрова и, убегая от Кости, в одну секунду оказался на крыше сарая. А Костя, явно потеряв голову, лез за ним. Мы со вторым напарником обогнули дрова с другой стороны и уселись у ворот вахты. Когда в зону ворвались надзиратели, мы прошли к себе в барак и благодарили судьбу за то, что удалось скрыться. Костя нас, конечно, не выдал. И сколько чекисты ни допрашивали в зоне о том, кто еще был с Костей, нас не нашли.
Эта неудача меня доканала: опять началось обострение заболевания ног, и я попал в больницу.
Лежал я в хирургическом корпусе в состоянии крайней депрессии. Из нее меня вывел вновь прибывший человек. На соседнюю койку уложили избитого до черноты парня с перебитыми руками — гиганта с лицом типичного блатного.
— За что это тебя так? — спросил я, подавая ему пить.
— Да я опять «кума» даванул, — ответили мне разбитые губы с изуродованного побоями лица.
— Как это?
— Да просто. Я уж не первого. Ты, может, слышал, я Мишка-«Медведь». Я всех «кумов» душу. Как увижу, так и душу. Вот они меня, суки, заловили и руки попереломали. Но я выздоровлю! И еще одного придушу! Нет им, гадам, места на земле за страдания наши!
Я смотрел на этого единоборствующего с советской властью парня и думал: если бы люди так целеустремленно, как он, выступили бы против жандармов КГБ лишь один день, что от этой власти осталось бы?!
Из больницы мы прибыли на станцию Чуна, на л/п № 04. Приближался 1960 год, была суровая зима: в декабре, как обычно, мороз целую неделю был 60º ниже нуля. Старые, гнилые бараки зоны не держали тепла, да и дров давали недостаточно, хотя крутом — тайга, а на деревообделочном комбинате гниют горы древесных отходов.
Здесь уже тоже чувствовалось усиление режима: КГБ медленно, но верно восстанавливал свою пошатнувшуюся власть. Делалось это постепенно: ограничили переписку, посылки. Объяснили при этом: у нас нехватка персонала, нет цензоров, потерпите. Ликвидировали ларек в зоне: временные трудности с подвозом продуктов, потерпите.
Ах, как привык терпеть этот несчастный народ! И надеяться...
После нас с одним из этапов приехало несколько человек из расформированных «шараг», или «золотых клеток», как называли в лагерях особые конструкторские бюро оборонной промышленности, где работали заключенные-специалисты. Еще до ареста я знал, что в Ленинграде есть такое ОКБ-16, конструировавшее советские линейные корабли. И вот, приехали два человека оттуда и один от Туполева, из авиационного бюро.
Инженеры из Ленинграда рассказали, что правительственным решением их бюро ликвидировано, так как решено линейные корабли в СССР не делать, а строить теперь мелкие корабли, подводный флот и торпедные катера.
Сотрудник Туполева приехал не из-за ликвидации работ. Нет, их ОКБ работало на полную мощность, но его отправили в лагерь из-за неладов с оперуполномоченным.
Теперь, после книги Солженицына, весь мир знает, что такое «золотая клетка», а тогда мы с интересом расспрашивали приезжих и удивлялись умению КГБ выжимать знания и использовать даже растоптанных им ученых.
