Тина взяла поднос с четырьмя мисками супа мисо с «вакамэ»[73], украшенного стрелками зеленого лука, и четырьмя мисочками зеленого салата со спиралями моркови и «дайкона»[74] и имбирной заправкой. Сколько же раз ее мать разносила такие суп и салат? Осторожно выскользнув из кухни, она быстро подсчитала: двадцать три года, пятьдесят две недели, шесть вечеров в неделю, около сорока столиков за вечер — почти треть миллиона подносов с супом мисо и салатом. От такого числа Тина покачнулась и чуть не упала.
Число поразительное, сокрушительное. Стоило только подумать о нем, и поднос становился тяжелее. Тина поставила его на стол и расставила тарелки перед семьей. Они и понятия не имели, сколько подносов ее мать принесла с кухни за свою жизнь.
Кандо снова обслуживала молодая официантка с татуировкой. Она принесла ему пиво и «эдамамэ» — блюдо из вареных соевых бобов в стручках. Девушка узнала его и спросила, как он проводит тут время. Кандо ответил, что хорошо.
Он не удивился, что Ханако сегодня не работает; парень Тины сказал ему, что она растянула лодыжку. Но его удивило, что он встретил здесь дочь. Он не знал, что она работает в ресторане.
Он решил еще раз пообедать в «Тэмпура-Хаусе» и выяснить что-нибудь насчет Ханако: как долго она будет еще пропускать работу, собирается ли выходить надолго из своей квартиры и сколько они еще собираются держать Симано у себя.
Официантка почти ничего не знала из того, что он вскользь спросил о Ханако, и показала на Тину:
— Вон ее дочь, я могу ее позвать.
— Спасибо, но, кажется, она очень занята, это неважно.
К концу вечера — а он выдался нелегким — Тина присела за стол с тетей Киёми. У Тины ноги одеревенели и болели, она ослабила пояс, но ей показалось, что кимоно вот-вот упадет с нее. Запихнув в себя немного еды, приготовленной для персонала (она не была голодна после того, как насмотрелась на всех этих обжор), она зашла в кабинет управляющего и снова переоделась в джинсы, свитер и кроссовки. Никогда ей не было так удобно.
Вместе с чаевыми она заработала сто десять долларов — больше двадцати долларов в час. Ее мать получала неплохо — хоть и не целое состояние, но сумма все-таки внушительная. Но все то же самое завтра вечером, и послезавтра… Тина застонала. Ей казалось, что она не сможет проработать так два вечера подряд, но когда Киёми спросила, придет ли она завтра, она ответила, что придет.
По пути домой она зашла в кафе «Двойная радуга» перед самым закрытием в одиннадцать и купила себе лимонное мороженое в сахарном рожке. Она всегда так делала в детстве после ужина в «Тэмпура-Хаусе». По дороге она задумалась о том, каково было маме каждый вечер подниматься после работы по Буш-стрит, ложиться спать, потом просыпаться — и с утра все то же самое.
Облизывая мороженое по кругу, пока не растаяло, Тина дошла до маминого дома. Ей хотелось спать — но не на диване, а в своем старом чулане.
Руки
Ханако поднялась на дребезжащем лифте на пятый этаж и прошла мимо широкой лестницы, которая некогда была элегантной, а теперь перила облезли и потускнели. Открыла дверь в квартиру и вошла, сняв обувь прямо за дверью. Налево была ванная, прямо — кухня. А направо — коридор, который вел в спальню, и два поместительных чулана. Гостиная с эркерами располагалась в конце коридора.
Она сняла пальто, повесила его в один чулан и прошла в гостиную. Села на старый диван, оставшийся от прошлых хозяев, у окна, из которого открывался живописный вид, и поджала ноги. Потирая то одну, то другую, она смотрела, как туман постепенно расползается и застилает огни города.
Когда ноги перестали болеть, Ханако посчитала деньги, сложив чаевые, чеки и то, что у нее осталось от денег, которые дал ей Тэцуо. Она хотела увериться, что у нее хватит, чтобы позаботиться о ребенке — особенно в те первые недели, когда придется взять отгул на работе.
Когда Ханако сложила сбережения, зазвенел звонок нижней двери. Может, это Киёми? Она заходила пару раз просто поболтать. Ханако нажала кнопку, открывая входную дверь, и оставила дверь в квартиру открытой. Быстро прошлась по комнатам: не нужно ли прибрать что-нибудь.
Удовлетворившись осмотром, она поспешила по коридору назад, но, повернувшись к двери, застыла. В проеме стоял сэнсэй Дайдзэн.
Ей хотелось убежать, но бежать было некуда.
— Простите, что не позвонил и не предупредил письмом, что приезжаю, — сказал он.
— Как вы нашли меня?
Он открыл было рот, уже очерченный горькими складками, но решил промолчать. Покачал головой.
— Это неважно.
— Пожалуйста, не надо.
— Что?
— Прошу вас.
Ханако почувствовала, как ее ноги обрели способность двигаться, отступила на шаг и кинулась к двери.
— Пожалуйста, оставьте меня, простите.
Она протянула руки. Сэнсэй подумал, что она тянется к нему, но она тянулась к двери. Ее руки прошли мимо его вытянутой руки — той, которая учила ее держать кисть. Она взялась за ручку и захлопнула дверь.
В дверь спальни Ханако постучали.
— Да?
— Это я, — сказала Тина.
