Четвертое сокровище полностью

— Алонсо, — ответила профессор Портер. — Что вы здесь делаете?

— Очевидно, то же, что и вы.

— Ваше присутствие здесь для меня необъяснимо, Тина — моя студентка.

— Но и мне рассказали об этом случае.

Пока они пререкались, раздался очередной стук в дверь. Тина открыла и увидела тетю Киёми.

— Что-нибудь с мамой? — сразу спросила Тина.

— Нет, Тина. С ней все в порядке. Я… просто заглянула… проверить, все ли здесь в порядке.

— Что — «все»?

— Сэнсэй. — Киёми рассказала, что Ханако показала ей рисунки сэнсэя. — Мне они очень понравились, — сказала она. — И твоя мама интересовалась, как поживает сэнсэй, как Мистер Роберт, ведь он больше не заходит.

— Думаю, вы сами всё знаете.

— Можем поговорить об этом в любое время.

— Спасибо, тетушка Киёми, непременно. — Тина провела ее в комнату и представила всем остальным.

Наконец все уселись пить чай, бросая время от времени друг на друга косые взгляды. Тина взяла пустой чайник и вышла на кухню. Поставила его, затем проскользнула в заднюю часть дома и нашла дверь, которая вела наружу.

Она вернулась в мастерскую и присела на пол рядом с сэнсэем.

— Нам нужно уходить.

Рука сэнсэя, держащая кисть, застыла над бумагой. Тина взяла у него кисть и положила ее на подставку. Потом взяла тушечницу, вылила остатки туши в мусорное ведро и убрала тушечницу в футляр. Положила футляр. несколько кистей и три брусочка туши в рюкзак. Еще она взяла стопку его последних рисунков, сунув в рюкзак еще почти целую пачку бумаги.

Затем встала и легонько тронула сэнсэя за плечо. Он поднялся и двинулся за ней к задней двери.

Поезд спускается во мрак. Со скрежетом вписывается в поворот. Поезд останавливается. Затем снова трогается.

Двигаясь через чащу чувств — безымянных, но все цепляются за формы — лица (ее лица), мест (приют в горах), предметов (чашка чаю в ресторанчике рядом со станцией, прикосновение руки к чайнику). Ощущение знания, хотя многое еще предстоит открыть. Неожиданность, которой нужна вечность, чтобы проявить себя.

Ощущение ее — чаща, что расстилается безгранично, по крайней мере — до известных ему пределов. Но и чаща тоже словно сжимается, возгоняет чувства в их чистую сущность. В такие моменты образы текут через кисть на бумагу, сквозь тьму к ярчайшему свету, сквозь трясину чувств, минуя слова.

Когда чаща снова расширяется — он не властен над этими переходами, — безграничная радость и боль потери выпаривают из него возможность и желание брать в руки кисть. Это не давящая тяжесть на руку, а наоборот, гнетущая легкость, апатия, словно армия не разбита в бою, а поставлена на колени силой единственной невесомой мысли.

Потом — свет. Она выводит его из поезда, легко касаясь его руки. Не ведя его, а связывая себя с ним. Связь эта доходит до бездонных глубин.

В тот момент, когда он опустил кисть в тушечницу, чаща вышла за свои бескрайние пределы.

Тина вытащила карточку из турникета, створки открылись, и она прошла. Дотянулась до прорези и вставила еще одну карточку. Когда створки открылись, она потянула сэнсэя за рукав. Он прошел, и створки сомкнулись за ним с характерным свистом.