Когда и я перебрался в столицу, которая в то время (двадцатые годы), как магнит, притягивала все талантливое из провинции, то Кирилла уже там не застал. Он отправился в Германию, влекомый своей бешеной планидой, жаждой легкой и блестящей жизни. Я был тепло и охотно принят в кругу его литературных противников, так как не скрывал своего отрицательного до мелочей отношения к его поэзии и идейным позициям. Впрочем, по сути дела, в Софии уже не осталось даже его противников, о нем просто позабыли. К тому времени относится и наша достаточно оживленная переписка, из которой мне хотелось бы процитировать некоторые отразившие дух эпохи отрывки. Вот, например, что я пишу, помимо всего прочего, в письме в Лейпциг, датированным 12 ноября 1928 года:
Вот еще одно письмо, отосланное в 1929 году и адресованное уже в Берлин. В то время, как мы поняли, Кирилл переживал тяжелый творческий кризис, выкарабкаться из которого, как мне кажется, ему уже было не суждено.
Когда же в конце 1929 года и я отправился в творческую командировку в Германию на несколько месяцев, то Кирилла уже там не застал. Гонимый своей патологической мнительностью, жаждой признания и ничем не оправданными амбициями любой ценой возвыситься над всем сущим, он переехал в Прагу. Конечно же, он и пальцем не пошевелил для перевода моих произведений. Оправданием тому послужила творческая депрессия, желание покинуть этот мир и прочие подобные глупости.
По возвращении в Софию мне удалось разузнать его новый адрес, который он старательно скрывал (вбил себе в голову, что его литературные противники хотят уничтожить его и физически), и я успел отправить ему в Прагу одно коротенькое письмецо:
