Четвертый хранитель полностью

— Ну что ж спасибо. Я с благодарностью приму твое приглашение. А все же прикажи одному из своих людей сгонять в ту корчму. Пусть передаст Микису, что я приехал навестить его.

— Ты слыхал, Петруха, — обратился Истомка к одному из своих людей, — вот и давай, двигай! — И повернулся к Медведеву: — Только думаю я, напрасно это. Его к полуночи в санях привезут, спать уложат, а утром он снова туда отправится. Бочка-то еще не кончилась.

— Посмотрим, — коротко сказал Медведев и направился вслед за гостеприимным хозяином.

… Мать Истомки Никитина действительно хорошо помнила Василия. Встретили его тепло и радушно. Стол накрыли, ужином угостили, а когда беседа, пересыпанная воспоминаниями о прошлом, была в самом разгаре, дверь вдруг широко распахнулась, и в горницу ввалился поседевший, растолстевший, весь обросший грек Микис, мутным взором окинул комнату и остановил свой взгляд на Медведеве.

— Пресвятая Богородица! Это ты!

Медведев поднялся. Грек Микис стиснул его в объятиях, и его горячие слезы обожгли Медведеву лицо и шею.

— Сынок, — шептал Микис, — сыночек ты мой… У меня же кроме тебя никогда никаких детей не было. Ишь, какой вымахал — небось, косая сажень в плечах да семь футов роста! [7]Как же я рад тебя видеть, Господь всемогущий!

Вдруг он отстранился и крепко взял Василия за плечи:

— Но ты это… Ты, Вася, подожди чуток. Мы с тобой поговорим… Непременно… Обо всем поговорим… Только — завтра. Ты меня понял? Завтра, ладно?

— Да, Микис, конечно, когда ты скажешь.

— Завтра в полдень.… Да, да в полдень, не позже! И мы с тобой славно посидим.

Он пошатнулся, чуть было не упал, но двое ребят Истомки подхватили его под руки и увели.

— И давно он так? — спросил Василий.

— Да уж порядком. Года, четыре. Ну, вот когда ты уехал он еще пару лет продержался, а потом — все.

— Ну, а что — у вас теперь тут совсем спокойно что ли стало? Ордынцы не тревожат?

— О чем ты говоришь, Вася?! Сейчас точно так же, как было при тебе. Больше всего натерпелись мы во время Ахматова нашествия, в восьмидесятом. Много тогда наших полегло, в том числе два самых близких друга Микиса. Он дрался как лев. Был ранен, но ушел от целой армии, выжил и вернулся. Но с тех пор, видно, почувствовав себя совсем одиноким и начал употреблять это самое греческое вино, будь оно неладно.

— Ну, он и раньше употреблял — даже мне в дорогу, когда я на службу в великокняжеское войско уезжал, целую бутыль дал. Но таким я его никогда не видел… А так, значит, говоришь, все по прежнему?

— Ну, после Ахматовой гибели как бы приутихло, да не надолго. Дык у нас же сам знаешь, — кочевники — татары, монголы, ногайцы. Они же просто бандиты и их собственные князья перевешали бы всех, попадись они им в руки. Они всю жизнь промышляют разбоем — скот воруют, коней. Деревни сжигают наши. Девок, баб крадут, а мы, значит, их бьем потихоньку. Один отряд выбьем — на его место два новых приходят. Так и живем! — он хохотнул: — Весело! А вот еще забыл сказать: тут у нас перед самым Ахматом, людишки некие из Москвы приезжали, говорили, мол, Микиса ищут, вроде бы сам великий князь наказал его схватить. Да только посмеялись мы над ними, да и выпроводили за полосу нашу засечную. Ну, конечно, объяснили, перед тем, как следует, — он крепко сжал кулак и сделал такое движение будто наносит им удар, — что у нас тут уже не Московское княжество, хотя мы и стережем его границы. У нас тут, однако — вольницаи спокон веков не было такого, чтоб человека нашего выдавать. Да еще наказали им передать, что ежели, кто снова сюда сунется по голову Микиса или по любую нашу, то уж обратно в Москву не воротится — это я им веско объяснил — с тех пор никто боле не приезжал…

Медведев, улыбаясь, слушал Истомку.

Разве я сам не был точно таким же? И все мне было нипочем, и никого не боялся, а что решил исполнить — исполнял. Сам себе был хозяин, вольный, как ветер в степи. А теперь кто я?…Дворянин великого князя…

Медведев вздохнул, извинился перед хозяином и, сославшись на усталость, отправился спать.

… С утра Медведев посетил могилы отца и матери.

Ровно в полдень он явился к Микису.

К его удивлению, Микис действительно был совершенно трезв, весел, бодр, подстрижен и стал похож на того прежнего, добродушного, могучего, рослого, широкоплечего грека, каким Медведев запомнил его с детства, только, разве что, стал чуть постарше. Медведев прикинул, что ему должно быть где-то за пятьдесят.

Конечно, прежде всего, Микис стал расспрашивать, как сложилась судьба его воспитанника, и Медведев рассказал ему коротко и без подробностей о великокняжеской службе, а о своей жизни, о Медведевке и своих людях гораздо красочнее и подробнее, потому что в том у него была своя скрытая цель.