Вячеслав Пьецух
Четвертый Рим
Инок Филофей: "Два Рима пали, а третий
- Москва, стоит, и четвертому не бывать".
1
Ваня Праздников был человек серьезный. Учился он в своем кооперативном техникуме на "отлично" и "хорошо", враждовал непреклонно, дружил до гроба, и, какая бы ни выпала ему общественная нагрузка, будь то хоть сбор средств для общества "Друг детей", он нес ее так, как если бы это было главное дело жизни. И вот даже до такой степени Ваня Праздников был человек серьезный, что, когда пошла мода на эсперанто, он не только от корки до корки вытвердил Заменгофа, но и послал в Наркомпрос проект, который из видов мировой революции требовал переложения на латинский алфавит нашего бесконечно русского языка. И это еще сравнительно мелочь, что он временами косился на свою подругу и соученицу Софью Понарошкину, по прозвищу Сонька-Гидроплан, поскольку она не во благовременье таскала роскошные фильдекосовые чулки. Оттого-то, то есть оттого, что Ваня Праздников был человек серьезный, поутру 28 апреля 1932 года, когда он проснулся и его вдруг осенила блаженная мысль, что в голове у Ленина должна расположиться библиотека, он для себя решил: кровь, как говорится, из носу, а в голове у Ленина будет библиотека.
Это решение имело долгую предысторию. Давным-давно, еще чуть ли не при Иване IV Грозном, в том месте, где в Москву-реку впадал ручей Черторый, был построен женский Алексеевский монастырь. Он стоял, ветшая, около трех столетий, а вскоре после окончания Отечественной войны двенадцатого года император Александр I Благословенный повелел архитектору Витбергу выстроить на Воробьевых горах собор во имя Христа Спасителя; хотя и проект был готов, и понавезли к указанному месту множество разного строительного материала, работы что-то не заладились, да еще архитектора Витберга привлекли по делу о казнокрадстве. Довел эту идею до ума уже император Николай I, при котором вообще много строили на Руси. Воробьевы горы были почему-то отставлены, и возводить новый храм начали в самом центре Первопрестольной, на месте древнего Алексеевского монастыря, предварительно разобрав его на камни и кирпичи. Обрусевшему англичанину Тону, который выстроил в Кремле несколько зданий казарменного обличья, было поручено соорудить в назидание басурманам Запада и Востока что-нибудь величественно-византийское, грозно-монументальное, нечто вроде Святой Софии, что тяжело вздымается над Босфором. Как было задумано, так и вышло: минуло всего-навсего тридцать лет, и над Москвой вознесся огромный куб с пятью золотыми главами, видными за многие километры до Калужской еще заставы и сиявшими, словно добавочные солнца, даже в пасмурную погоду. Новый московский храм вмещал десять тысяч богомольцев одновременно, ушло на него пятнадцать миллионов казенных денег, не считая пожертвований от народа, бессчетные тонны драгоценного мрамора и двенадцать пудов злата на купола. Так вот поди ж ты: культурная Россия это сооружение сразу не полюбила за искусственное великолепие, фальшивый имперский пафос, а главное - за то, что тоновская архитектура шла вразрез тогдашним демократическим настроениям и обыкновенному чувству меры. Все вдруг увидели в храме Христа Спасителя как бы последнюю, судорожную попытку третьего Рима напомнить европейским правопреемникам Рима первого и второго о своем благородном, хотя и побочном происхождении от морганатической связи вечного города с наивной московской спесью, а между тем эта теория давно претила культурному русскому меньшинству, несмотря на воспаленные грезы Федора Достоевского и холодные выкладки Владимира Соловьева.
