Семья целиком. Миниатюрная бабушка в чёрных косах, свободном платье и помаде, красной. Дедушка, директор завода, внешне похожий на любовника Лилички. Ярый партиец, добился недюжинных высот: соответствовал своему росту. Тётя Юля, благородная девица. И отец, первокурсник со стрижкой под (тогда ещё не сэра) Пола Маккартни.
– Как давно это было, боже мой, – покачала головой его сестра. – Вот только вчера…. Мы стареем. Дети растут. Так должно быть. Но почему-то грустно. – Люстра чиркнула в её морщине. На переносице. В мешках под глазами. Там хранится память. Мне тоже стало грустно. Я опять читала, как тайнопись, человека возле себя. Неподалёку, клубком вокруг волка, спала моя кожа.
Разошлись поздно ночью. Тётя – в лиловую спальню. Мы с папой – в домик с зелёными стенами. Папа поцеловал меня в лоб. Ушёл к себе, затворив дверь.
Маленькая я, кукла, таращилась в темноту. Большая я погасила ночник. Марк, не просыпаясь, повернулся ко мне, когда легла, и обнял со спины.
Стрелки часов, в деревянном овале, застряли у полуночи.
Разрывы строк. Паузы в тупняке. Жизнь – не книга, где всё гладко и слаженно. Чтобы написать себя, как есть, нужно перестать быть собой.
Нарисованная девочка, мультик, страничка манги. С ярко-голубыми глазами. С улыбчивым ртом. Со вкусом, привитым леди Лидой и лисой Алисой. Как ни представь, будет правильно. Не представляющий (или представляющий никак) прав больше всех.
Второй день в школе. Мальчика, что собой, в себе, объёмнее, чем сама жизнь, вызвали к директору, с другим: объёмным внешне.
Мужчина, отец, был приглашён. Он и отец второго. Васи Зубченко.
Меня в кабинет не пустили. Тётя сказала: «Иди в класс». Папа сказал: «Всё равно потом узнаешь, не переживай попусту». Я ждала на низкой лавочке, у двери. Прогуливала первый урок, от стены к стене.
Директорский кабинет был за приёмной, как и завуча – за учительской. Главный оказался мужчиной и смекнул: бесполезно читать им нотации, приказывать жать руки и т. д. Он запер детей в кабинете, оставив родителей в приёмной, с собой и языками для переговоров.
Сначала парни сидели молча, по разным углам. Марк, долго сидеть не умеющий, включил особого рода фильм. Похожий на «Глубокую глотку». Просто так или с умыслом, не знаю; даже простотаки в его случае покоились на мысли. Вася молчал. Вася скосил глаз. Вася передвинулся на стул ближе. На стул. На другой… и они разговорились. Марк сказал: «Не обзывайся, а подкати. Что за детский сад. Таня, не Таня, не важно, кто. С любой можно заобщаться». Вася спросил, общался ли Марк, как в фильме. Брат припомнил случай на кладбище, полгода назад, когда они с Костей поздно пришли домой. Готки употребляли портвейн. Васе тоже захотелось… портвейна. Марк сказал: «Спокойно, Василий. Перетрём». Дальнейшее общение обнажило влюблённость Зубченко в его одноклассницу, Алину. С кем он и заговорить лишний раз боялся. «А с Танькой-то что?» – спросил Марк. «Жирная, тупая. Бесит», – признался обидчик. «Похудей, поумней, – предложил Марк. – Тогда и бесить перестанет». Вася удивился. Вася увидел в Марке наставника.
Завершилась эта порнография тем, что они вышли к родителям. Объявить об исчерпании вопроса. Директор Макаренко был в экстазе.
Старшие тоже между собой перетёрли. Посетовали, как тяжко воспитывать в одиночку. Узнали, что Зубченко-старший спонсирует школу от щедрот своих, поэтому сынок маленько обнаглел, Оболенский-старший в городе ненадолго и пороху здешнего не нюхал, ему необходимо подсказать, а директор в свободное время собирает холостяков в бане. В общем, упомянутые мужчины остались друг другом довольны.
Вышли впятером. Отец Васи, высокий, массивный, в дорогом костюме, с золотыми часами на запястье, куда он постоянно косился. Отец наш с Марком, подтянутый, в джинсах и пиджаке (на рубашку, навыпуск). Директор – толстенький лысеющий человек в очках, ничем не примечательный. Марк, при виде которого у меня отлегло от сердца. И сам Вася, крепкий, здоровый пацан, чьё красноватое от гипертонии лицо с щеками-плюшками крепилось на широкую мясистую шею. «Ему бы стиль сменить, – прикинула я, – и одеколон». Фантик не покажет того, кто ты есть, но по нему судят конфету.
– Марта, – вздохнул папа, завидев меня, – и почему я не удивлён?
– Василий, это моя сестра, Марта, – представил нас Марк, когда они, вдвоём, подошли. – Она своя, то есть совсем, врубаешься?
Василий не врубился, но, чтобы не оплошать, кивнул.
– …они у меня, считай, близнецы, – баритон на дальнем плане, под директорское «Вот как» (деловой дядя Зубченко улепетнул на встречу). – Другие грызутся, а эти… не разлей вода. Куда один, туда вторая…
Хорошо хоть под крестами бутылку портвейна не держала.
– Привет, – вежливо пробасил Вася.
Белая блузка. Юбка от Dior, до середины икры, синий клёш. Чёрные, под рюкзак, бусы, чёрные же, шнурованные ботинки. Хорошо одетый ребёнок. Вот, что он видел.
