По оттепели Марк стал катать. Мы ездили в сосновый лесочек, за городом. В моём рюкзаке прописался профессиональный фотоаппарат, подарок на день рождения. Каждый момент был прекрасен. Я гонялась за ними с фоторужьём, как пёс Шарик. Лохматые ёжики с нежным брюшком позировали, недоверчиво выглядывая из-под еловых лап. Колючие ветви – дубинки, в шипах, на туманном фоне облаков. Смирительная рубашка. Её рвало солнце.
Снимок: Марк на велосипеде, прыгает над изломанной тропинкой.
Снимок: Марк падает и валится в залежи мха.
Снимок: Марк в порядке, показывает палец… средний палец в объектив.
Тем летом меня попытались изнасиловать четыре раза. В первый я жутко испугалась, отдирая от себя руки Элиного отца (зашла к ней домой, чтобы занести пару книжек). Тот оказался один, и был пьян. Я завизжала так, что полопались, наверное, железные кружки: ни один из соседей на зов не явился. Пришлось вспоминать то, чему папа и Марк меня учили. Коленом в пах, локоть в горло, кулак в солнечное сплетение. Вырубить не выйдет, но выиграешь пару секунд, чтобы сбежать. Мне пришлось разреветься, чего я очень не любила. Пока шла к тётке, выплакалась. Слёзы вытерла, спину распрямила и вошла, гордо, со взглядом царицы. Никому ничего не сказала: «Сама разобралась».
Второй раз случился в тёмном переулке, когда я возвращалась от Даши одна, брату не сообщив (он встречал меня каждый раз, когда задерживалась допоздна). Маньяк был похожим на Чикатило, насколько я успела рассмотреть. Схватил меня со спины на руки, не учтя охотничьего ножа, что я носила на ремне. Вслепую, один раз в живот и второй, опять же, не видя – в сторону глотки. Выжил ли, ранен ли, оцарапан ли, я не знаю. Бежала, не выпуская ножа. Лезвие, алое, блеснуло под фонарём, когда ноги донесли меня до света. Я рассказала Марку. Его трясло похлеще меня. Хотел отыскать и "добить гада". Я отговорила.
Третью попытку предпринял соседский мальчишка, когда Марк развлекался с Олей. Чувствуя себя самым несчастным человеком и зная, что нет, не самый несчастный, я бродила в огороде. И ответила на его «Привет». Лет на пять постарше, он спросил: «Не хочешь покурить?» Я перелезла через забор. Ну, перекурим, ну поболтаем, подумаешь, если что, загрызу. Напустил дымка в бутылку, с куска чего-то на сигарете, через жжёную щель, и сказал вдыхать.
Мир закачался. Время споткнулось и пошло рывками. Всё живое во мне ушло в три точки: голова, сердце и пах. Я сидела под малиновым кустом, бросив мозги на колени. Над закрытыми веками мелькали салюты. Мысли стали односложными и пелись, как ритмованный и рифмованный сэмпл. Мне было плохо, позже рвало, я отплёвывалась от комков зелёной каши. «Кирпичом не стоило, пожалуй, – сказал он, – камня бы хватило». И принялся задирать мне футболку, повалив на газон. Похоже, я заколдованная. Именно в этот момент на горизонте появился брат. Кому-то пришлось плохо. Вряд ли хуже, чем мне.
Необычное ощущение, когда не понимаешь, где ты и с кем. Вспоминаешь, но не можешь собрать память воедино. Больше одной мысли в коробку передач не помещалось. Отдельно слово, отдельно его смысл – как хвост, вослед. Их единство – больше, чем жить, желаемо больше, чем жить. И невозможно.
Марк отнёс меня на кровать, когда смогла держать себя в себе: блевать было нечем, желчью разве что. Поил водой. Я отказывалась, вяло махала на него. Времени не было. Мог пройти час, мог год. Мог не проходить. Думала я также о трёх вещах: дом, мама, любовь моя. Последний, как отоспалась, отчитал по первое число. Запретил якшаться с кем ни попадя. Я фыркнула и сообщила ему о своих переживаниях: «Хочешь запереть, охраняй или пригласи стражу». Что было сказано: я не вещь. Что услышал брат: кто ты такой, мне указывать.
Он взбесился, всерьёз. С бесом в глазах стоял надо мной, сдерживая руку от пощёчины. Я подумала в него: «Почему, Марк. Почему меня хочет кто угодно, кроме тебя?» Он собрался и ушёл, чтобы не проломить мне череп.
Впоследствии, из болтовни тёти Юли, я узнала: «Соседского Мишу забрали в армию. Будет родину защищать». Косолапо подкатил. Имя ему пошло.
В четвёртый раз, на летней кухне, моё терпение лопнуло.
– Возьми нож. Он у меня в сумке. Отрежь мне руки. Ноги. Язык. Выколи глаза. И с остатками делай, блять, что хочешь! – крикнула я на одноклассника Ваню. Тот полез целоваться после просьбы подтянуть по физике. – Раньше, чем ты это сделаешь, глаза, язык и прочее я сама тебе отчекрыжу!
Одноклассник Ваня испугался моей экспрессии и мгновенно испарился. Сам, я ничего не делала. «Чёрная женщина, кладбищенский цветок, старческое пятно на руке», – так я называла Хельгу. С ней был Марк. С ней, острой, как шпиль Петропавловской крепости. Туда она его заточила. Убить её? Сама жаждет смерти. Разбить её? Сама стремится к боли. Заставить её страдать? Она у нас романтизирует страдание. Что я могла ей сделать? Ничего.
В шкафу, после отца, осталась бутылка Чиваса. Я открыла её. Понюхала. Мне не понравилось. Я глотнула. Мне не понравилось. Я выхлестала половину.
