Как бы то ни было, когда другие падали на дороге, я все-таки еще помнил себя. В Текуче я запасся огромной тыквенной кубышкою, в которую входило, по крайней мере, бутылки четыре. Дорогой мне пришлось не раз наполнять ее водой; половину этой воды я выливал в себя, другую раздавал соседям. Идёт человек, перемогается, но жара берет своё: ноги начинают подгибаться, тело качается, как у пьяного; сквозь слой грязи и пыли видно, как багровеет лицо; рука судорожно стискивает винтовку. Глоток воды оживляет его на несколько минут, но в конце концов человек без памяти валится на пыльную и жёсткую дорогу. «Дневальный!» — кричат хриплые голоса. Обязанности дневального — оттащить упавшего в сторону и помочь ему; но и сам дневальный почти в таком же состоянии. Канавы по сторонам шоссе усеяны лежащими людьми…
Фёдоров и Житков идут рядом со мною и хотя видимо страдают, но крепятся. Жара произвела на них действие сообразно с их характерами, но только в обратную сторону: Фёдоров молчит и только иногда тяжело вздыхает, жалобно посматривает своими прекрасными, а теперь воспалёнными от пыли глазами; дядя Житков ругается и резонерствует.
— Ишь, валится… Штыком заденешь, чё-ерт! — сердито кричит он, отклоняясь от штыка упавшего солдата, который чуть не попал ему острием в глаз. — Господи! Царица Небесная! За что ты на нас посылаешь? Кабы не живодёр этот, и сам бы, кажись, упал.
— Кто живодёр, дядя? — спрашиваю я.
— Немцев, штабс-капитан. Нонче он дежурный, сзади идёт. Лучше идти, а то так отработает… Места живого не оставит.
Я знал уже, что солдаты переделали фамилию «Венцель» в «Немцев». Выходило и похоже и по-русски.
Я вышел из рядов. В сторонке от шоссе идти было немного легче: не было такой пыли и толкотни. Сторонкой шли многие: в этот несчастный день никто не заботился о сохранении правильного строя. Понемногу я отстал от своей роты и очутился в хвосте колонны.
Венцель, измученный, задыхающийся, но возбуждённый, догнал меня.
— Каково? — спросил он осипшим голосом. — Пройдёмтесь стороною. Я совершенно измучен.
— Хотите воды?
Он жадно выпил несколько больших глотков из моей кубышки.
— Благодарю. Легче стало. Ну, денёк!
Несколько времени мы шли рядом молча.
— Кстати, — сказал он, — вы так и не перебрались к Ивану Платонычу?
— Нет, не перебрался.
— Глупо. Извините за откровенность. До свиданья; мне надо в хвост колонны. Что-то уж очень много этих нежных созданий падает.
Пройдя несколько шагов и повернув голову назад, я увидел, что Венцель наклонился над упавшим солдатом и тащит его за плечо.
— Вставай, каналья! Вставай!
Я не узнал своего образованного собеседника. Он сыпал грубыми ругательствами без перерыва. Солдат был почти без чувств, но открыл глаза и с безнадёжным выражением смотрел на взбешённого офицера. Губы его шептали что-то.
— Вставай! Сейчас же вставай! А! Ты не хочешь? Так вот тебе, вот тебе, вот тебе!
Венцель схватил свою саблю и начал наносить ее железными ножнами удар за ударом по измученным ранцем и ружьём плечам несчастного. Я не выдержал и подошёл к нему.
— Пётр Николаевич!
— Вставай!.. — Рука с саблею еще раз поднялась для удара.
Я успел крепко схватить ее.
— Бога ради, Пётр Николаевич, оставьте его!
Он обернул ко мне разъярённое лицо. С выкатившимися глазами и с судорожно искривлённым ртом, он был страшен. Резким движением он вырвал свою руку из моей. Я думал, что он разразится на меня грозой за мою дерзость (схватить офицера за руку действительно было крупной дерзостью), но он сдержал себя.
— Слушайте, Иванов, не делайте этого никогда! Если б на моем месте был какой-нибудь бурбон, вроде Щурова или Тимофеева, вы бы дорого заплатили за вашу шутку. Вы должны помнить, что вы рядовой и что вас за подобные вещи могут без дальних слов расстрелять!
— Всё равно. Я не мог видеть и не вступиться.
— Это делает честь вашим нежным чувствам. Но прилагаете вы их не в то место. Разве можно иначе с этими… (Его лицо выразило презрение, даже больше, какую-то ненависть.) Из этих десятков свалившихся, как бабы, может быть, только несколько человек действительно изнемогли. Я делаю это не из жестокости — во мне ее нет. Нужно поддерживать спайку, дисциплину. Если б с ними можно было говорить, я бы действовал словом. Слово для них — ничто. Они чувствуют только физическую боль.
Я не дослушал его и пустился догонять свою уже далеко ушедшую роту. Я догнал Фёдорова и Житкова, когда наш батальон свели с шоссе на поле и скомандовали остановиться.
— Что это вы, Михайлыч, с штабс-капитаном Венцелем говорили? — спросил Фёдоров, когда я в изнеможении упал возле него, едва успев поставить ружье.
— Говорил! — пробурчал Житков. — Нешто так говорят? Он его за руку схватил. Эх, барин Иванов, берегитесь Немцева, не смотрите, что он разговаривать с вами охоч, пропадёте вы с ним ни за денежку!
