Все это я вижу и слышу каждый день, направляясь из дома в райвоенкомат, где меня определили в первый же день войны членом мобилизационной комиссии.
Ежедневно идет отправка эшелонов. Прощальные песни, гармошки, оркестры.
Слез не хотелось замечать. Их старались сдерживать. Когда к горлу подступал комок - человек беспричинно улыбался. "Ну, ничего, ничего. Перемелется - мука будет". И тут же: "Крутится, вертится шар голубой...".
А на другой день опять военкомат. Встреча новых партий мобилизованных. Беседы, напутствия. Читки сводок Совинформбюро.
Я проводил на фронт многих своих товарищей из республиканского издательства, редакций газет и Союза писателей. Успел получить несколько писем с адресами полевых почт. Друзья уже воюют. Молодцы!
Так проходит день за днем в нетерпеливом ожидании, в беспокойных снах, в страстном желании поскорее попасть на фронт.
Проходят эшелоны с ранеными. С пожилыми мастеровыми, женщинами и детьми. И все на восток, на восток. А на запад - эшелоны солдат, составы с орудиями и танками.
Каждый день не раз я слышу по радио песню "Священная война". И каждый раз спрашиваю: когда же я?
В один из дней второй половины августа военком встретил меня необычно оживленно.
- Читай!
Я впился в строчки машинописного текста. Это был приказ Верховного Главнокомандующего о формировании в Удмуртской республике новой, 357 стрелковой дивизии.
- Здорово! - невольно вырвалось у меня.
- Вот туда и получай направление.
- Спасибо, товарищ военком.
- Тебе спасибо, помог нам. А теперь пора. Формируется очередная, удмуртская. Если бы разрешили, махнул и я.
Странное чувство охватило меня в тот день и особенно в тот последний вечер прощания с родным городом, когда мы с женой вышли побродить перед разлукой. Не раз и не два уезжал я из Ижевска, но никогда так не волновался. Перед глазами проплыло прошлое.
Сиротское детство. Река Ува. Крестьянский дом. Помощь матери в сенокос и жатву. Ночное. Посиделки и рождественские гадания девушек. Поршурская школа. Отмена закона божьего. Последний приход недовольного батюшки. А потом - кружки, собрания. Бурная жизнь комсомольской ячейки. Сходки мужиков. Обыкновенная судьба сына удмуртского крестьянина.
Все дала моему поколению Советская власть. После школы - педагогический техникум. После техникума - институт. Служба в армии. Знакомство с Баку и Киевом, с побережьем Черного моря и Москвой. Крестьянский парень стал педагогом-журналистом. Рос вместе со своей родной Удмуртией, со всей страной. Готовился засесть за книгу. И вот все это пытается перечеркнуть жестокий ворог.
Никогда не казался мне Ижевск таким красивым и милым, как в тот августовский вечер. Большой, могучий. Город металлургов и машиностроителей, искусных оружейников и первых мотоциклостроителей России. Город-завод.
Он жил тогда, как и многие другие города, с притушенными огнями. Но в нем еще не было светомаскировки. Просто меньше горело на улицах фонарей. От этого город казался задумчивым и сосредоточенным, О чем ты горюешь, родной мой?
Я хорошо понимал думы своего города, они были моими думами. Неужели враг будет наступать и дальше?
Не хотелось говорить о последних сводках с фронта. Не хотелось мучиться догадками, почему они именно такие - невеселые, тревожные. Не хотелось вспоминать и песню "Если завтра война", которую мы очень легко распевали всего лишь два-три месяца назад.
Душу давила тяжесть необъясненных сомнений, чего-то и кем-то недоговоренного, скрытого. Как это все случилось? Почему так молниеносно враг сумел смять наши пограничные кордоны?
Давно ли были торжественные приемы дипломатов Германии в Кремле. Завтраки, речи, обязательства. А потом запреты таких картин, как "Профессор Мамлок", слова "фашист" в газетах и книгах.
И вот этот фашист топчет сегодня нашу землю. Рвется к тому же Московскому Кремлю, только не с речами и обещаниями, а с огнем и мечом. Какая превратность судьбы!
Мы говорим с женой об итогах двух месяцев войны, только что опубликованных в газетах. О крахе хвастливых планов командования германской армии, об уложенных на дорогах к Москве и Ленинграду фашистских дивизиях, о провале молниеносной войны, об оставленных нами городах...
А кругом тишина и настороженность. Только красный флаг на башне машиностроительного завода не поддается этому безмолвию. Он, как всегда, продолжает шелестеть на высоте нескольких десятков метров. Я смотрю на этот флаг, который знаю, кажется, со дня рождения, и он возвращает мне всегдашнюю бодрость. Выше голову, старина, - приказываю я себе.
Обыкновенная станция. Откровенно говоря, до 23 августа тысяча Девятьсот сорок первого года я ничего не знал об этой станции, куда мы приехали. Знал Воткинск и Глазов, Балезино и Кез, Сарапул и Можгу, Кизнер и Уву, десятки других сел, поселков, деревень и станций, а этой в памяти не было.
Малюсенькая станция с миниатюрным деревянным домиком вместо вокзала. Кругом сосновый бор. В его владениях, как свечи, стоят шеренгами корабельные сосны. От них расстилается смолистый запах нагретой хвои. Поют птицы. Слышно: где-то долбит дятел, словно играет в бубен.
