До конца дня Маленькая больше вниз ни разу не спустилась. После разыгравшейся на кухне сцены Лев Ильич не мог найти себе места. Он даже сделал было попытку объясниться с падчерицей, поднялся для этого наверх, но она ему не открыла и на его робкий стук не ответила.
Как всегда в последнее время, он долго не мог уснуть – не давала покоя Люба Маленькая. Он даже поймал себя на мысли, что думает о ней, обо всем, что произошло сегодня вечером в его доме, больше, чем о Любе и о ее надвигающейся смерти…
Дверь его скрипнула и приоткрылась, когда он, уняв двумя таблетками неровный сердечный перестук, начал проваливаться в темноту.
«Глотов, наверное… – Мысль явилась то ли в начинающемся сне, то ли в исчезающей яви. – Который на этот раз, интересно?..»
Глотов непривычно легкими шагами подошел к Леве и присел на кровать. Сквозь полусонную муть Лев Ильич успел отметить, что не услышал стука костыля о дощатый пол… что ни разу не шаркнул по полу протез вслед каждому сделанному шагу… что…
– Лева… – Он открыл глаза и всмотрелся в сидящую на его кровати фигуру. Это была Люба Маленькая. Она придвинулась к нему ближе и наклонилась совсем низко. От нее пахло молодой чистой кожей. – Зачем она тебе, эта курица? – спросила она его. – Потому что мама так хочет?
– Да… – ответил он. – Поэтому…
– И потому еще, что эта ведьма тоже этого желает, да?
– Нет, – ответил он. – Не поэтому, – пропустив оскорбительное слово мимо ушей.
– Но ведь ты ее не любишь совсем, – сказала Маленькая. – Я же знаю.
– Да, – ответил Лева. – Не люблю.
– И Любашу, дуру эту, тоже не любишь ведь, да?
Лев Ильич на миг потерялся. Он думал, Маленькая говорит о Любаше, когда в первый раз спросила о любви, оказывается – о его матери.
Он открыл было рот, но Маленькая быстро прикрыла его своей ладонью. Ладонь ее тоже пахла молодым телом:
– Ничего не говори… Я все про тебя знаю…
Он согласно кивнул веками. Глаза постепенно привыкли к темноте, и Лева увидел, что на Маленькой была одна лишь наброшенная на голое тело тонкая рубашка. Она была застегнута всего на одну пуговицу, внизу, чуть выше пупка, и когда Маленькая убрала ладонь с его губ, грудь ее нависла над Левиным лицом. Она склонилась еще ниже, и тогда ее сосок, маленький и твердый, коснулся Левиного подбородка и остался на нем лежать…
– Вы хотите курицу оставить в доме, потому что тебе нужна женщина? – спросила Маленькая отчима.
– М-м-м-м… – попытался Лев Ильич вставить слово, но слова не получались, потому что горячая волна откуда-то снизу прихлынула к горлу, пережав связки, держа и не отпуская их обратно.
– Хочешь, я буду твоей женщиной? – спросила Маленькая, почти касаясь губами Левиных губ. – Я ведь знаю, что ты этого всегда хотел, с тринадцати лет меня хотел. Помню, как ты смотрел на меня… – Коротким движением она скинула рубашку и осталась совершенно голой. Лева смотрел во все глаза, не веря, что это происходит с ним. Не веря, что это его Маленькая. Не веря, что это его дом. Не веря, что все это явь… – Пожалуйста, Лева… – Она отбросила край одеяла, юркнула в кровать и, прижавшись всем телом, обвила его руками, – Пожалуйста… Нам с тобой чужие не нужны… Нам с тобой будет хорошо… Да? Ты веришь?
Сердце Левино заколошматило молотилкой, разгоняя кровь по организму, отметая по пути все заботы и мешающие мысли. Горло разжалось, связки отпустило, и тело охватила такая неистовая страсть, что голова закружилась, дыхание стало прерывистым, и безумное желание пробило Льва Ильича насквозь, не оставляя места для любых, самых ничтожных сомнений. И тогда он в ответ обхватил Маленькую, прижал к себе что есть сил, задрожал и выдохнул:
