– Дело не в этом. Дело в том, что… – Никлас обернулся и посмотрел на Мьюриса. – Я просто не знаю, как будет правильнее. Да и кто из нас знает?..
– Вы не знаете, и я не знаю, – ответил Мьюрис, делая несколько шагов вперед. – Большинство людей обычно ждет подсказок, а когда не получает – просто выбирает одно или другое. Произойти может все что угодно. Все зависит от случайности.
За их спинами послышался тупой удар, входная дверь распахнулась, и в класс с выражением тупого любопытства на морде заглянул осел.
Уже шагая назад к дому, Мьюрис и Никлас заметили, что побережье Большой земли исчезло в густой ды́мке. Казалось, остров снялся с якорей и свободно плыл по воле ветра и волн. Сзади его нагоняла туманная стена дождя, первые капли которого упали, когда мужчины ступили на дорожку из каменных плит. На этот раз ослиное стадо не последовало за ними; животные сгрудились у южной стены школьного здания и стояли, опустив крупные головы, будто прислушиваясь к волшебным историям, которые нашептывала им трава.
Нора Лиатайн увидела директора и его гостя из окна кухни Горов, где она читала над Шоном молитву, не особенно обращая внимание на то, что юноша продолжал тихонько напевать довольно легкомысленный «Рил Донеллана». Маргарет стояла у плиты, на которой грелся чайник. Увидев входящего в дверь мужа, она постаралась поймать его взгляд.
– Это чудо! – заявила Нора, закончив молиться. – Он возвращается к вам! – И она отступила немного назад, чтобы полюбоваться на результаты своей молитвы, но Шон продолжал напевать как ни в чем не бывало, перейдя от «Подружки» к «Вдове и ласточке».
– Он не умолкает с тех пор, как вы ушли. Все поет и поет… – сказала Маргарет, не зная, как говорить в присутствии гостя. Когда Никлас стоял рядом с ней, она начинала чувствовать странное покалывание в пояснице. – Мне кажется, дело в вас, – добавила Маргарет, повернувшись к нему. – Вы что-то сделали…
– Я ничего не делал.
– Обычно он просто сидит молча. За эти годы Шон ни разу не пел, даже не пытался.
Мьюрис опустил руку на плечо сына и опустился рядом с ним на табурет. Он хотел заглянуть ему в глаза, но не смог – взгляд Шона устремлялся вслед за спетыми им нотами куда-то очень высоко, под самый потолок или даже выше. Тогда директор зна́ком предложил Никласу сесть, а Маргарет повернулась к чайнику, который тоже запел свою песенку.
– Нужно позвать отца Ноуэла, – сказала вдова. – Он должен прочесть пару…
– Тихо! – перебил ее Мьюрис. – Не нужно никого звать. Я не хочу, чтобы здесь собрался весь поселок и все глазели на нас.
– Но что, если это сам Бог…
– Бог здесь ни при чем. Он ничего не сделал за столько лет, да и сейчас тоже… Ступай лучше домой, Нора.
– Но…
– Ступай домой. Спасибо, что заглянула. До свидания.
Тон, каким это было сказано, заставил вдову развернуться и выйти на улицу. Это плохая примета, думала она; разговаривать так с друзьями – значит кликать несчастье, Нора знала это точно. Очень плохая примета, да!.. И, пригибаясь под дождем, она пересекла дорогу и юркнула в свой коттедж, утешаясь лишь сознанием того, что Всеблагой Господь непременно вознаградит ее, сурово наказав тех, кто не умеет ценить доброго к себе отношения.
– Попробуйте поговорить с ним, – сказал Мьюрис. – Мне кажется, на вас он реагирует.
– На меня? – удивился Никлас.
– Не знаю, – честно признался Мьюрис. – Я вообще ничего не знаю. Ни о чем. Во всем мире нет сейчас человека невежественнее меня. Я ничего не понимаю и ничего не могу объяснить, но… уже много лет я не видел своего сына таким, каким он был сегодня утром, когда вы появились в нашем доме. А еще… – Он поднял руку, словно пытаясь потрогать музыку, заполнившую всю кухню. – В общем, попробуйте с ним поговорить, ладно?
– Но что я должен ему сказать?
– Этого я тоже не знаю. Что-нибудь…
Никлас посмотрел на директора, на его жену и взял со стола чашку крепкого чая, которую поставила перед ним Маргарет. Эти люди ждали от него чуда; он ощущал их ожидание как сдавившую грудь свинцовую тяжесть, и не знал, что предпринять. С чего они вообще взяли, будто дело в нем? Он вообще ничего не сделал, и никакого особенного дара у него не было. В этот дом Никлас приехал ради своего отца, ради призрачной возможности вернуть картину, которая была, вероятно, единственным материальным свидетельством того, что Уильям Кулан вообще существовал в этом мире. Он приехал сюда только за ней, но сейчас, через считаные минуты после того, как он ее увидел, Никлас утратил всю уверенность в том, что должен непременно забрать картину с собой. А теперь еще и это… Никлас чувствовал, как его высокое худое тело содрогнулось под тяжестью огромной ответственности; из-под мышек потекли ручейки пота, а по коже словно провели холодным острым лезвием. Что ему делать, как поступить?..
Поставив чашку обратно на стол, Никлас прислушивался к музыке, пока не почувствовал, как она пропитывает его плоть и кровь.
– Шон!.. – позвал он негромко. – Ты меня слышишь?
И музыка тотчас прервалась.
