Четыре поцелуя полностью

Вцепившись в инвалидное кресло, он слышит за стеной вздохи, скрип кровати и похабные стоны.

Отчетливо представляет, как Ангелус берет то, что судьбой завещано ему. Друсилла вскрикивает громко. Он знает каждый её стон, в том числе и этот — момент пикового удовольствия, подаренный не им.

Слабость, никчемность, ревность: он снова долбаный Уильям Пратт, страдающий в темноте, подслушивающий и подглядывающий за предметом своей любви. Беда в том, что ему не убежать, не скрыться от этих звуков. Коляска, скрипя ржавыми колесами, не преодолеет пределы комнаты, за которой располагается лестница.

Нет. Он теперь Спайк, и знает, на что способен, найдет выход, отомстит. Это он хорошо знает.

Вцепившись в инвалидное кресло, Спайк пытается встать, с трудом стараясь поставить не слушающиеся его ноги.

Он справится.

Тело мертвой истребительницы лежит на столе: побеждена, с прокушенной шеей, с красными от крови губами.

Друсилла радостно поет своим куклам, ожидая пробуждения нового вампира. Ангелус украшает розами с острыми, колючими шипами стол, делая его похожим на гроб. Она станет частью семьи. Знала бы она, что значит эта семья, убила бы себя раньше.

— Ты не находишь это несколько банальным? — прерывает Спайк Ангелуса, глядя на кровавые розы.

— В лучших традициях жанра, что-то имеешь против классики? — задает он риторический вопрос. Старший вампир слишком доволен, чтобы обращать внимание на издевки.

Спайк затыкается, у него проблемы посерьезней: его забыли покормить. Даже дерьмовую тушку не выделили. Ему остается только иронизировать про себя: «домашний питомец». Мало заботит и смерть истребительницы, главные чувства: беспомощность и голод.

Тишина нарушается пошлыми шлепками и постаныванием. Им хорошо вдвоем: порой необходимо отвлечься от всего мира. Ангелуса сильно выводит из себя непокорное дитя. А Спайк просто любит получать удовольствие, которое в последнее время ему малодоступно — даже сейчас, когда он возбужден и сжимает простынь до ломоты в суставах, ловит чертов кайф, запрокидывая голову, принимая вбивающееся в его тело удовольствие, его член остается в полувялом состоянии.

Секс сродни жажде крови. Желание поглотить и заставить кричать.

Неважно, что это началось с насилия, борьбы и принуждения. Сейчас они одно целое на время, идеальны друг для друга и желанны.

— Быстрее, — хрипит Спайк.

И Ангелус ускоряется, впивается в плечи прижатого им вампира, затем проводит по волосам, не сдерживая себя: почти рычит.

Каково это, совершать убийство вдвоем?

Дико, жестко, каждый ловит свою порцию похоти и насыщения.

Иначе, чем с женщинами, словно глоток крепкого ирландского виски, вместо изящного и блядского французского вина. Дурманит, срубает в нокаут, до следующего раза, пока снова не почувствуешь сухость в горле, скребущейся нехваткой при виде него, взаимно, обменяешься взглядами, дерзкими и наглыми. Оставив распри на потом, чтобы выпить досуха, выбить стоны, дрожь, облапать везде, подчинить и подчинится.

— Анге… — Баффи не вовремя входит в комнату, останавливается и замирает, для нее это дико, неправильно, вне нормы… слишком. Она застывает на месте, затем выбегает, а картинка так застывает перед глазами: грязная в своей похоти, возбуждающая, сексуальная.

— Посмотри на себя, зверушка, — иронизирует Баффи, — ты самый жалкий вампир, которого я видела. И каким чудом ты убил двух истребительниц? — Баффи непринужденно садится на стол, закидывая ногу на ногу. Она дерзко-сексуальна, в его вкусе: кожаные штаны и облегающий черный топ. Спайк невольно останавливает взгляд на открытом лифе, и следом с легкостью парирует:

— Истребительница-вампир, кто бы говорил, маленькая шлюшка Ангелуса.

— Заткнись, — огрызается она в ответ.

Друсилла пристальным взглядом смотрит на подопечную. Непослушное дитя должно получить урок, как разговаривать со старшими. Затем идет к ней, словно плывет, обжигает холодным взглядом, парализует гипнозом, улыбается, произнося:

— Дитя не знает своего места, нужно наказать девочку.

Баффи не может пошевелиться и с ужасом наблюдает, как со своей фирменной коварной улыбкой, перекосившей лицо, к ней подходит Ангелус:

— Ей давно надо преподать урок.

Спайк поясняет:

— Это семья, милая, и теперь ты младшая. Не забывай это, — разворачивается на своей скрипучей коляске и уезжает, на его лице играет довольная ухмылка.

Баффи приходится покориться: с удивлением легко смириться с убийством людей и со своей смертью, с трудом вынести и усвоить правила бессмертной жизни, с мукой принимать новые законы семьи, проходя через жестокие уроки старших.

Единственное, что она не может себе позволить, — поддержать Ангелуса, который намерен свести весь мир с ума, подвести его к черте ада — открыв пасть Акатлы.

Да, Баффи не истребительница, не избранная и даже уже не человек, но мозги у неё еще на месте.

Что касается целого мира — смириться не получается, как бы этого ни хотелось.