Мадам Уэдрауго удалилась, ее красивые ноги в черных колготках цокали по плиткам коридора. Беттина и Дениза скорчили гримасы хлястику ее английского костюма.
– Не слушай ее, – сказала Дениза. – Шмотки у тебя отпадные!
– Убойные! – подхватила Беотэги.
Задребезжал звонок. Беотэги наклонилась к Беттине:
– Это для него ты обновила гардеробчик?
– Для кого? – спросила Беттина и тотчас пожалела об этом.
– Для «Нанука». Как его там… Пепин? Мандрин?
– Мерлин, – буркнула Беттина.
– Как вы с ним танцевали!
– Ты влюблена? – шепнула Дениза, входя в класс.
– Было похоже.
– В него? – возмутилась Беттина. – Да ты что? Я не…
– Еще одно слово, Верделен, и останешься после уроков!
Она замолчала. В классе Беотэги прошептала ей на ухо:
– Н ам-то ты можешь сказать. Из-за того, что он некрасивый, никто не бросит в тебя камень…
У Беттины сжалось сердце. Никогда в жизни ей не говорили ничего более жестокого. Она трижды сглотнула слюну, чтобы преградить путь неожиданному, но редкой силы рыданию. После этого ей удалось растянуть губы в улыбку.
– Если я когда-нибудь влюблюсь в Багза Банни[29], обещаю разослать открытки с уведомлением.
– Вон из класса, Верделен! Останетесь после уроков!
Беттина вообще не любила понедельники, но этот возненавидела всем сердцем.
– Как твоя тетя? – спросила Энид, когда Мюгетта пришла к ним через два дня после памятной сцены с тетей Валерианой.
– В суперской форме. За обедом умяла целую курицу.
– Как? Целую?
– Две ножки, два крылышка, белое мясо. И даже внутренности.
Энид терпеть не могла куриные внутренности. И кроличьи, и телячьи… Вообще внутренности кого бы то ни было. Мюгетта повернулась к Гортензии.
– Я узнала, что на ферме есть котята.
– Мы с Гулливером их видели, видели! – воскликнула Энид.
– Проводишь меня, Гортензия? – попросила Мюгетта. – Я хочу на них посмотреть.
– Это далеко. Мы и полдороги не пройдем, как ты устанешь.
– А я вот что привезла! – просияла улыбкой Мюгетта.
«Вот что» оказалось креслом на колесах. Гортензия посмотрела на него, и ей показалось, будто ее ударили в солнечное сплетение. С этой штукой болезнь Мюгетты вошла в Виль-Эрве, такая же реальная и жестокая, как бьющий кулак. В смятении она посмотрела на Мюгетту, которая сосредоточенно изучала пуговицы на своем пальто.
– Поедем по шоссе, – предложила Мюгетта. – Будешь меня толкать? А я помогу тебе руками.
Гортензия положила книгу, которую читала, на подлокотник корешком вверх.
– А Зербински?
– Я поставила ей «Лоуренса Аравийского». У нас сто тридцать четыре минуты.
Мюгетта взяла книгу, прочла название: «Длинноногий дядюшка».
– Она умерла, рожая ребенка. Ты знала?
– Кто?
– Писательница. Джин Вебстер. Ужасно, правда? Если бы тогда была современная медицина, она могла бы написать еще много гениальных книг.
Мюгетта села в инвалидное кресло. Странно было видеть ее в нем. Она казалась еще тоньше, еще меньше. Голос Женевьевы из прихожей спросил, не нужно ли ей одеяло.
– О да, спасибо! – откликнулась Мюгетта. – Мне всегда холодно, – добавила она извиняющимся тоном.
– Можно я тоже пойду? – вызвалась Энид.
– Еще чего! – вмешалась Шарли. – У тебя три задания по математике, два по грамматике и стихотворение!
С одеялом на коленях Мюгетта разблокировала тормоз инвалидного кресла, и Гортензия покатила ее по Тупику к дороге.
Через сорок минут они добрались до фермы Сидони. Когда Гортензия была одна, этот путь занимал у нее четверть часа. Сидони мыла картошку в большом желтом пластмассовом чане.
– Нечасто увидишь тебя здесь! – воскликнула она, подставив Гортензии щеку.
Потом вытерла руки чистым полотенцем и пожала руку Мюгетте.
– У вас котята?..
– Не у меня. У нашей Зазы.
– Можно их посмотреть?
Сидони снова погрузила руки в чан с картошкой. Брови ее нахмурились.
– Ступайте к Жану-Ро, моему деверю. Это он… должен ими заняться.
Жан-Ро работал на заднем дворе. Гортензия покатила Мюгетту туда. Жан-Ро был долговязым парнем со свисающими мочками ушей, придававшими ему трогательный собачий вид. Гортензия помнила, что, когда была маленькой, побаивалась его, однажды увидев, как он держит курицу за ноги головой вниз. В ту пору она была уверена, что он может сделать так со всеми на свете, в том числе и с ней.
–
