– Мы поймали этого пристава, когда он хлестал свою лошадь плетью в девять хвостов. – В его глазах лучатся искорки. – Пусть скажет спасибо, что Амо не воспользовался ею.
– Твой смех и есть та причина, почему я отослала прочь этих мальчишек, – говорит Элеонора. – Чем дальше они пробудут в отдалении, тем большего ты добьешься.
Его отвисшее веко дергается, как у Генриха, когда тот сердится.
– Мы не мальчишки, матушка, мы взрослые мужчины и вряд ли нуждаемся в твоих поучениях.
– Чтобы быть мужчиной, нужно что-то большее, чем кровавая месть и самосуд. – Она ощутила раздражение, вспомнив, что когда-то то же самое Генрих говорил ей. – Сила характера не делает меня мужчиной.
– Где же тогда твое женское сердце?
– Мое материнское сердце защитило бы тебя от странствующих рыцарей, которых к тебе приставил Симон де Монфор.
– Генрих Германский и Роджер Лейбурн – мои самые близкие товарищи, а Амо и Роджеру Клиффорду я бы доверил свою жизнь. – Его глаза наполняются слезами – да уж, взрослый мужчина! – Ты можешь отнять у них мои подарки, но ты не можешь лишить их моей любви и никогда не лишишь.
Но лишенной, похоже, оказалась сама Элеонора. После ухода от нее в тот день Эдуард с друзьями присоединился к мятежному войску Симона, выступившему против нее и Генриха. Что он надеялся получить от мятежа? Неужели не понимал, что Симон домогается трона для себя? Когда у Эдуарда закончились деньги, он увидел, кто его истинные друзья, – и вернулся к Генриху. Но не к ней. С ней он так и не разговаривал.
Потеря Эдуарда стала для дела Симона тяжелым ударом – последним в серии неудач. Папа аннулировал направленные против нее и Генриха Оксфордские провизии, а французский и кастильский дворы прислали рыцарей и в их числе прославленного графа Сен-Поля защищать данные Богом права короля и королевы. Приток иностранных наемников, однако, отчасти и стал причиной сегодняшних протестов. Лондонцы клянут «чужаков», словно забыли, что Симон тоже иностранец.
– Симон де Монфор едет в Лондон, – говорит канцлер Роберт Уэйлранд. – На улицах рассказывают, сколько он пролил крови. Народ в ужасе.
– И потому они скандируют его имя? – спрашивает Элеонора.
– Симон и лорды Марки напали на замки, удерживаемые вашими родственниками, моя госпожа.
Лузиньяны бежали, но Симон хочет отомстить и ей. Она уже потеряла членов своей семьи, в том числе дядю Бонифаса, который бежал во Францию вместе с множеством ее кузенов.
– Лондонцы боятся, что он их покарает за поддержку короны.
– У Симона нет права карать, – говорит Генрих. – Король пока еще я.
– Он прислал письмо. Требует от городского олдермена соблюдать клятву в поддержку Оксфордских провизий.
– Они дали эту клятву под нажимом, практически под угрозой оружия, – говорит Элеонора. – И Симон еще обвиняет нас в притеснениях! А теперь, Ричард, я слышала, твоего сына Генриха послали в Булонь захватить в заложники нашего Джона.
Хотя и не «чужак», Джон Монселл тоже бежал за пролив от обвинений в службе им и едва спасся от гибели.
Ричард краснеет:
– Мой мальчик еще молод. И верит россказням Симона о привилегии народа править.
– Я слышал, звучит очень убедительно, – замечает Генрих. – У Симона всегда был дар болтать языком.
– Да, и потому молодой Генрих с пользой проведет время во французской тюрьме, – говорит Элеонора. У Ричарда отвисает челюсть. – Ничего, Ричард, некоторое время вдали от влияния Симона ему не повредит.
– В тюрьме! – ревет Ричард. – Мой мальчик? О, это слишком!
Он садится, вдруг постарев, и видно, что ему действительно пятьдесят четыре года. Хорошо: пусть пострадает, как мучилась Санча, когда он оставил ее одну умирать.
– Мы должны покончить с этой войной. – Ричард пальцами расчесывает свои редеющие волосы. – Генрих, ты должен начать переговоры. Не так давно эти бароны пытались свергнуть нашего отца, и нас чуть не захватили французы. Англия не выдержит еще одной междоусобицы.
– Переговоры? – фыркает Элеонора. – Потому что Симон расхаживает с бандой негодяев и рушит замки? Эдмунд удержал Дувр, а Эдуард – Виндзор. – Она усмехается при мысли о налете Эдуарда со своими рыцарями на Новый Храм. Он сказал, что пришел за украшениями королевы, а оказавшись внутри, взломал и разграбил сундуки баронов – деньги Симона и его сторонников, тысячи марок в монетах и драгоценностях. Симон и его люди в бешенстве. И обвиняют королеву.
Элеонора смеется. Жаль, что не она предложила этот налет на Храм, его гениальный и дерзкий замысел принадлежал Эдуарду. Без этих сорвиголов, в том числе Генриха Германского, которые его только отвлекают, он становится замечательным принцем, дерзким, отважным и ловким. Когда-нибудь он станет прекрасным королем. Возможно, в свое время посмотрит в зеркало и увидит влияние матери.
– Речи Симона о «чужаках» возбуждают народ, – говорит Элеонора. – Теперь у простолюдинов есть кого презирать – кроме евреев.
