Собор мерцает, как сказочное царство, освещенный столькими свечами, что похоже, будто ночное небо опрокинулось и стряхнуло сюда все звезды. Белый шелк покрывает свод и стены, волшебно светясь огоньками. Хор монахов поет навязчивую мелодию, молодые послушники звонят в колокола. Ладан из Утремера источает свой недешевый дух пряностей и сосны. Женщины сопровождают Элеонору через запруженный народом собор к накрытому материей столу для пожертвований при входе, по мере их движения знать падает на колени. Маргарита жертвует золотую миниатюру Мадонны, остальные заполняют стол такими же изысканными дарами: здесь иллюстрированный Псалтырь, полученный из Нортумбрийского монастыря, детская погремушка, инкрустированная драгоценными камнями, корзина со спелыми фруктами, распространяющая, как бриз, аромат мандаринов. На местах для привилегированной публики они ожидают торжественной мессы. В другом конце залы Генрих с насупленными бровями и бегающими на скулах желваками слушает дядю Томаса. Лицо короля багровеет. Глаз с отвисшим веком дергается. Что такого мог сказать дядя, чтобы так рассердить Генриха? Возможно, король решил, что Фландрия вступит в союз с Францией, а не с Англией. Генрих домогается графства Томаса как отправной точки для вторжения в Нормандию – чего, конечно, никогда не случится, пока бароны не согласятся выделить денег.
После мессы женщины идут через лужайку обратно во дворец, где ожидается пир.
– Король кажется странно недовольным для человека, который только что назначил наследника на свой трон, – замечает леди Мод, изогнув бровь на Элеанору де Монфор, как будто это она тому причиной.
Та забыла о всякой осторожности. Она высматривает в толпе Симона, он должен вот-вот прибыть из Рима – ездил просить папу Григория освободить ее от обета целомудрия и узаконить их брак. Согласился ли папа – никто не знает, так как Симон не посылал вперед себя гонцов.
– Чтобы склонить папу к согласию, нужны деньги, – говорит Элеанора де Монфор. Ее смех звучит невесело. – У нас их не будет, пока Генрих не выдаст мне мое приданое. – Которого, как известно королеве Элеоноре, она ждет уже почти два года, но, стараниями непримиримых баронов, сундуки Генриха так же пусты, как и у Симона.
Менестрели поют «Деву Марию» святого Годрика, а слуги только что внесли Элеонорино любимое блюдо – семгу и фруктовый пирог, – и вот герольд объявляет о прибытии Симона де Монфора. Элеонора чуть не вскакивает со скамьи, но чувствует на себе взгляд Маргариты и скоренько усаживается снова. Она не может отвести от Симона глаз, а он заключает в объятия жену; после шестимесячного отсутствия кажется еще красивее. Элеонора почти забыла крапчатую, как яйцо малиновки, голубизну его глаз, но его улыбка преследовала ее во сне. Целуя волосы жены, он ловит взгляд королевы, подстегивает ее неровное сердцебиение.
Элеанора ведет прибывшего мужа к королевскому столу, где он почтительно преклоняет колени перед королем с королевой. Губы Элеоноры складываются в любезную улыбку, которая, однако, гаснет при виде нахмуренных бровей короля, а его лицо, кажется, вот-вот воспламенится.
– Я привез добрую весть из Рима, – говорит Монфор. – Папа освободил мою жену, и вашу сестру, от обета целомудрия.
Из-за столов вокруг доносятся радостные крики, Элеанора Монфор тоже выражает свою радость. С сияющим лицом она снова обнимает мужа. Но Генрих багровеет еще пуще и рычит:
– За какую цену?
Все затихает. Симон прокашливается:
– Простите меня, Ваша Милость, я не понимаю вопроса. Наш сын и ваш племянник теперь законный…
– За какую цену? – повторяет Генрих еще громче.
– Я… Я заплатил, сколько было необходимо, чтобы обеспечить будущее вашей сестры…
– Ее будущее? Как жены обнищавшего чужеземца?
Вихрь вопросов кружится и вертится в голове Элеоноры, и главный из них – почему Генрих так разъярен? И следом за ним второй: зачем ссориться с Симоном здесь и сейчас? Это же ее день! И с каких это пор Генрих употребляет слово «чужеземец» по отношению к Симону? Он говорит, как его бароны, которые этим словом называют Элеонору – когда хотят уколоть. Как будто все английское – лучшее на земле, несмотря на здешнюю мерзкую погоду, скверную еду, нездоровый цвет лиц и грубый испорченный язык.
Симон разевает рот от оскорбления, но его жена не теряет мужества:
– Генрих, мы здесь собрались в честь твоей королевы и твоего новорожденного сына. Почему бы нам не обсудить эти дела завтра?
– Потому что мы хотим обсудить их сейчас. – Он не сводит глаз со смущенного лица Симона де Монфора. – Сколько ты заплатил, Симон? Мы хотим знать. Мы требуем.
– Чушь какая-то, – бормочет Симон.
Генрих обрушивает на стол кулак, отчего звенит посуда, а Элеонора подскакивает.
– Отвечай так, чтобы мы слышали!
– Я сказал, что Вашей Милости не захотелось бы, чтобы подробности нашего соглашения стали широко известны. Мне не хотелось огорчать папу.
– А огорчать своего короля? Это тебя не заботит?
Элеонора касается руки Генриха в надежде, что нежное прикосновение успокоит его:
– Возможно, твоя сестра права. Давай выберем для этого другое время.
