Четыре сокровища неба полностью

– Неплохо иметь друзей, – говорит Нам. – Ты же не хочешь, как я, состариться и умереть рядом с Ламом. Ты же хочешь семью. Ты слушаешь, Джейкоб?

Со мной что-то происходит. Мне следует думать о том, чтобы держаться подальше от Нельсона Вона, но вместо этого я вспоминаю его руки и ногти на пальцах, широкие и плоские, белые полумесяцы у ногтевых лож. Я помню момент, когда мы несли Нама к кровати и ждали прихода доктора, его пальцы скользнули по моей спине, и как быстро он извинился за это.

Ночью я вывожу его имя на своем бедре. Нельсон. По-китайски Ни Эр Сэнь.

Я раскладываю эти иероглифы по частям. Если я смогу понять его имя, то смогу выяснить, какие у него намерения. Его имя легко не поддается. Ни и Эр – это просто звуки, имитирующие их английские аналоги. Последний, Сэнь, 森 – это лес. Два дерева внизу и еще одно наверху.

Три дерева, один лес. Нельсон, как и лес, должен содержать в себе много всего. Он должен быть личностью из множества граней, но что это за грани, я до сих пор не знаю.

«Время покажет», – обещает мне Линь Дайюй. «Никогда не солгут руки скрипача. Отвечают они, когда реки кричат».

Год сна пошел ей на пользу. С тех пор, как толпа ее разбудила, она становится все сильнее с каждым днем, пока ей уже не нужно спать у меня внутри. Вместо этого она появляется, когда хочет, и бродит везде без моего ведома. Она все больше и больше напоминает мне Линь Дайюй из классического романа, ту, что разыгрывает сцены, сочиняет стихи и поет о своей цветочной могиле. Ее кашель ослабевает, пока не остается откашливанием.

– Он не может быть таким уж плохим, раз играет на цине, – говорит она мне. – Я тоже играю, и неплохо. Или ты забыла?

Я говорю «нет», не забыла. Линь Дайюй раздувается от удовольствия, и я задумываюсь, права ли она насчет Нельсона.

Жар возвращается, но на этот раз нежный, как послеполуденное солнце, оседающее на кожу. Когда я сплю, этот жар со мной, а когда просыпаюсь, то излучаю его, розово-лиловый от сияния моих снов. Я ищу угрозу, которой когда-то боялась, но она ускользает, уступая место этому новому чувству, у которого до сих пор нет имени.

– Ты можешь сказать мне, что это такое? – спрашиваю я Линь Дайюй. Сегодня она сидит на прилавке в магазине, набивая рот замороженными цветами. Они мертвы, но все еще прекрасны, покрыты коркой льда. Когда она их кусает, они раскалываются и трескаются о ее зубы.

– Я едва ли что-то знаю о мужчинах, – говорит она. Вода вытекает из ее рта, образует мокрое пятно на полу.

– Я не о том, что случилось с тобой, – я подбегаю, чтобы вытереть лужу рукавом рубашки.

– Тогда о чем?

– Я хочу знать, плохой ли Нельсон Вон человек. Я хочу знать, хорошее это чувство или плохое.

«Персиков цвет – розовый шелк в разгар весны. Нежную деву песню свою просим спеть мы».

– Серьезно, – говорю я. – Я правда задаю тебе вопрос.

– Откуда мне знать, – возражает она. – Не так давно ты не хотела иметь со мной ничего общего. А теперь посмотри на себя! Просишь у меня совета. Ты действительно настолько мне доверяешь?

Если бы сейчас вошли Нам с Ламом или покупатель, они бы зашвырнули меня на тележку и отправили туда, куда отправляют сумасшедших. Но мне нужно кое-что сказать девушке, в честь которой меня назвали.

– Можешь ли ты винить меня за то, что я ненавидела тебя, когда была помладше?

Линь Дайюй доедает последний из своих цветов и облизывает кончики пальцев.

– Ты ранила мои чувства. Но теперь ты понимаешь, что меня не за что ненавидеть. Теперь я тебе нужна. Ты всегда нуждалась во мне.

Я ничего не говорю. Она и так уже знает все, что я могу сказать.

Линь Дайюй смотрит на меня.

– Нельсон Вон – не плохой человек, – наконец говорит она. – На самом деле он мне скорее нравится. Но твой вопрос о том, хорошее это чувство или плохое? Я не знаю ответа на него. Все, что я могу сказать: это и хорошо, и плохо.

Она замолкает, затем смеется и говорит: – Или это ни то, ни другое?

Я хочу столкнуть ее с прилавка, на котором она сидит.

– Мне это совсем не помогает, – говорю я. – Я – глупая девчонка, которая разговаривает с призраками.

– Хорошо, – она встает, чтобы поискать еще цветов. – Но я сказала тебе правду, какой я ее знаю. Я не виновата, что ты слишком упряма, чтобы поверить мне. Ты всегда была такой, я тебе говорила?

Лам был прав – толпа и правда возвращается. Спустя семь дней после того инцидента мы слышим те же голоса, чувствуем, как тот же топот приближается к нашей двери, когда их сапоги месят грязь, мокрый снег и мертвечину. «Поднебесный народ! Саранча Египта! Вернитесь в свое цветочное царство!» Мы придерживаемся плана: запереть двери, опустить жалюзи, молчать. Не пытаться усовестить, не показываться. На этот раз толпа стоит час, прежде чем уйти. Я сижу, прижавшись спиной к двери, как будто моего тела хватит, чтобы не дать им вломиться. Но Лам тоже сидит рядом со мной, и он велит мне сидеть прямо и ровно.

– Вот как становятся мужчинами, Джейкоб, – говорит он.