Тонни лежала в ванной голая, ее кожа порозовела и влажно блестела. Девушку нисколько не смущала собственная нагота — тело Тонни было прекрасно. На какую-то секунду Карл замер, любуясь зрелищем и вдыхая экзотический аромат масла для ванн.
— Ты всю ночь будешь вот так стоять и глазеть, — спросила Тонни, — или все-таки присоединишься ко мне?
Через несколько мгновений она, расплескивая воду, хохоча и отбиваясь, была в его объятиях. Карл тоже хохотал. Давно он так не смеялся! А затем веселье сменили вздохи и долгие стоны. Девушка оказалась сверху, и мучительно медленно опускалась все ниже, пока он не проник в нее глубоко-глубоко. Они слились в одно целое и не спешили двигаться, желая продлить ощущение. И оно длилось до тех пор, пока никто из них не мог больше ждать ни секунды. Вода остыла, но они ничего не замечали. Они чувствовали только друг друга.
Конечно, Карл знал, что это не любовь. Господи, любовь, ведь они едва знакомы! Но то, что произошло между ними, не было просто случайным сексом.
Скорее чем-то особенным.
Грэнвилл отнес девушку в постель, и все началось снова и продолжалось до самого рассвета, окрасившего небо за окном в пурпурный цвет. Казалось, нельзя хотеть друг друга еще больше, но для Карла и Тонни невозможное стало возможным.
В такую необыкновенную ночь все возможно, решил Карл.
На следующее утро дневник показался Грэнвиллу совершенно неразборчивым. Будто его писали на иностранном языке. Молодой человек никак не мог сосредоточиться. Черт, да он не мог сфокусировать взгляд на бумагах! Карл просто сидел за столом, уставившись невидящими глазами в неразборчивые каракули, ничего не понимая. Голова раскалывалась от боли, во рту словно кошки нагадили. А мысли постоянно возвращались к девушке. К ее телу, запаху, вкусу…
Душой Карл все еще был наверху, в благоухающих объятиях Тонни.
Когда он проснулся, она уже убежала, оставив на подушке записку: «Грэнни, я спешу на занятия. Не хочу тебя будить — что-то ты совсем замученный на вид! Пожалуйста, запри за собой дверь. Тонни». Рядом с посланием лежал ключ.
Ухмыляясь, Карл натянул джинсы и рубашку и побрел вниз, в свою квартиру. Там он обнаружил Гарри Вагнера, готовящего тонкие золотистые кукурузные лепешки с яйцами и икрой. Грэнвилл проглотил изысканное кушанье, принял душ, побрился и теперь тупо смотрел на дневник, а рядом ждала своей очереди папка с листами, исчерканными пометками Мэгги. Гарри, как обычно, уселся на кровать. Сегодня на нем был светло-серый костюм из шелковой ткани в «елочку».
— У тебя хорошо получается. Прекрасный темп. Тобой весьма довольны.
— Рад за них, кем бы они ни были, — проворчал Карл, откидываясь на спинку вращающегося кресла.
— Знаешь что? — сказал Вагнер и встал с кровати. — Почему бы нам сегодня не устроить выходной? Просто поработай с правкой Мэгги.
— Гарри, ты воплощенное добросердечие! — благодарно произнес Грэнвилл.
— Признаюсь честно, Карл. Можно сказать, что у меня совсем нет сердца, но ты мне почему-то нравишься. Ты мастер своего дела, а я восхищаюсь профессионализмом.
«Ты тоже профессионал, Гарри, — подумал Карл. — Вот только в какой области?»
— Но иногда одного профессионализма мало, как ты думаешь? — заметил Гарри. Карл ничего не сказал в ответ, и Вагнер продолжил: — Иногда важно просто быть самим собой.
— Точно, — согласился Карл. — А кто тогда ты, Гарри?
— Сейчас речь не об этом. Мне известно, кто я, и менять что-либо уже поздно. Я говорю о тебе.
— Не обижайся, но, думаю, ты понятия не имеешь, кто я или что я.
— Я знаю, что за тобой нужно присматривать.
— Я сам о себе позабочусь.
— Не спеши сказать «нет». Присматривать за людьми — моя специальность, и я сейчас предлагаю то, что мне предложить не просто.
— И что же? — спросил Грэнвилл.
— Свою дружбу.
Карл задумался. Человек, который сейчас стоял рядом, угрожал ему. Причинил боль и вызывал глубокий, животный страх. Но, каким бы странным, а может, и глупым это ни казалось, Карл доверял Гарри.
— Не знаю, как подружились Дамон и Финтий,[16] — произнес молодой человек и протянул Вагнеру руку, — но я принимаю твое предложение.
Мужчины обменялись рукопожатием. Оно словно соединило их незримой нитью, и, когда ладони разжались, Гарри тихо спросил:
— Ты хоть понимаешь, во что ввязался?
Что-то в тоне Вагнера заставило писателя прислушаться. И испугало его.
— Какой-то бестселлер, — ответил Грэнвилл. — Его нужно написать в виде художественного произведения, иначе судебное разбирательство неизбежно. Скандальная книга, и вызовет большой резонанс. «Апекс» собирается издать ее огромным тиражом.
Вновь зазвучал тихий голос Вагнера:
— Не имеешь ни малейшего представления, верно?
Карл нахмурился.
— Так скажи мне, Гарри. Во что я ввязался?
Вагнер ничего не ответил, только собрал страницы дневника и написанные главы книги. Подошел к окну и внимательно изучил улицу.
— Знаешь, Карл, о чем я жалею? Печально, что ты не можешь оценить по достоинству хорошую сигару.
Он вытащил одну из кармана пиджака, развернул и обрезал специальным приспособлением кончик. Не зажигая, засунул ее в рот.
