Четыре странных истории полностью

Приключения приходят к авантюристам, а таинственные вещи попадаются на пути тех, кто с удивлением и воображением следит за ними; но большинство людей проходит мимо полуоткрытых дверей, считая их закрытыми, и не замечает слабых колебаний великого занавеса, который в виде видимости постоянно висит между ними и миром причин, лежащим позади.

Лишь немногие, чьи внутренние чувства были обострены, может быть, странными страданиями в глубине души или природным темпераментом, завещанным из далекого прошлого, осознают, не слишком радуясь, что этот большой мир всегда лежит у их локтя и что в любой момент случайное сочетание настроений и сил может пригласить их пересечь изменчивую границу.

Некоторые, однако, рождаются с этой ужасной уверенностью в сердце, и к этой избранной компании, несомненно, принадлежал Джонс.

Всю свою жизнь он понимал, что органы чувств доносят до него лишь более или менее интересный набор мнимых явлений; что пространство, как его измеряют люди, совершенно обманчиво; что время, как часы, тикающие чередой минут, – произвольная чепуха; и вообще, все его чувственные восприятия – лишь неуклюжее представление реальных вещей за занавесом – вещей, до которых он постоянно пытается добраться, и иногда ему это действительно удается.

Он всегда с трепетом осознавал, что стоит на границе другого мира – мира, где время и пространство были всего лишь формами мысли, где древние воспоминания лежали открыто, где силы, стоящие за каждой человеческой жизнью, были открыты, и он мог видеть скрытые пружины в самом сердце мира. Более того, тот факт, что он был клерком в конторе по страхованию от пожаров и выполнял свою работу со строгим вниманием, ни на минуту не позволял ему забыть, что там, за мрачными кирпичными стенами, где под электрическими лампами сотни людей писали острыми ручками, существует этот славный край, где обитает, движется и существует важная часть его самого. В этом мире он представлял себя в роли зрителя своей обычной будничной жизни, наблюдающего, подобно королю, за ходом событий, но не тронутого в своей душе грязью, шумом и пошлой суетой внешнего мира.

И это была не просто поэтическая мечта. Джонс не играл в идеализм, чтобы развлечь себя. Это была живая, действующая вера. Он был настолько убежден в том, что внешний мир – результат огромного обмана грубых чувств, что, глядя на такое великое здание, как собор Святого Павла, он чувствовал, что не очень удивится, если увидит, как оно вдруг задрожит, словно желе, а затем полностью растает, а на его месте разом возникнет масса цвета, или великие замысловатые вибрации, или великолепный звук – духовная идея, – которую оно представляло в камне.

Ведь его ум работал именно таким образом.

И все же, судя по всему, в удовлетворении всех деловых претензий Джонс был нормальным и неординарным человеком. Он не испытывал ничего, кроме презрения, к волне современного психизма. Он едва ли знал значение таких слов, как "ясновидение" и "яснослышание". Он никогда не испытывал ни малейшего желания вступать в Теософское общество и рассуждать о теориях жизни на астральной плоскости или элементалях. Он не посещал собраний Общества психических исследований и не знал тревоги по поводу того, черная или голубая у него "аура"; он не испытывал ни малейшего желания участвовать в возрождении дешевого оккультизма, который оказывается столь привлекательным для слабых умов с мистическими наклонностями и неокрепшим воображением.

Он знал некоторые вещи, но не хотел о них спорить; и он инстинктивно боялся пытаться дать названия содержимому этой другой области, прекрасно понимая, что такие названия могут лишь ограничить и определить вещи, которые, согласно любым стандартам, используемым в обычном мире, были просто неопределимы и иллюзорны.

Так что, несмотря на то что его ум работал именно так, в Джонсе явно присутствовала сильная примесь здравого смысла. Одним словом, человек, которого мир и офис знали как Джонса, был Джонсом. Это имя подводило итог и давало ему правильную характеристику – Джон Эндерби Джонс.