Он, что ли, из моей же пушки меня убить хочет? Глупо, никто никогда не поверит, что это несчастный случай… Разве что? Ну да… Сволочь, вот сволочь — но с чего бы вдруг мне себя убивать? С чего бы человеку вдруг убивать себя? Прекрасно знаю, с чего: с того, что он убил младенца — не умышленно, просто потому, что был пьян, — так, да? Угрызения совести? «Угрызения совести довели ее до безумного состояния, и она покончила с собой…»
Стало быть, я нигде не могу чувствовать себя в безопасности, и менее всего — у себя в комнате. С другой стороны, не может же он высадить дверь. Довольно подозрительно: самоубийца взламывает свою собственную дверь…
Джини мне больше не пишет. Джини со мной больше не разговаривает. Джини дуется на меня… Дуешься, колбаса раздутая? За все свои грехи ты скоро поплатишься — за нанесенные оскорбления, совершенные святотатства, презрительные взгляды. Семья наша очистится, отмоется, и не будет больше желающих схватить меня…
Это тебя повесят… Знобит, — наверное, схватил насморк. Мерзкая у тебя сейчас физиономия, Джини: под глазами — огромные темные круги; физиономия дурной женщины, которая повеселилась как следует; ты хорошо повеселилась, Джини? Ты разбила младенца?
На что ты рассчитывала? Думала, я буду сидеть сложа руки и вежливо дожидаться, пока ты прекратишь свои жалкие происки? Я — Хозяин, и в этой игре водить буду я.
Интересно: ты спишь? Пойду посмотрю, спишь ли ты… Или пишешь? Нашептываешь в магнитофон? Интересно: ты пьяная?
Слышно, как открывается какая-то дверь. В коридоре темно. Оно идет сюда, дышит… В дверь постучали. «Кто там? Это вы, доктор?» Молчание. А я уверена, что ко мне кто-то стучал. Быстренько открыть, выглянуть… Опять послание! Ну и разобрало же его; пристал как банный лист — не можешь ты без меня, что ли? «Интересно: ты спишь… интересно: ты пьяная?» Вот тебе радости-то было бы, окажись я пьяной, сволочь ты чокнутая!
Забыла ключ в двери повернуть… вот так, теперь даже если он станет звать меня, — не отвечу; куда подевалась эта дурацкая авторучка? Стаканчик джина, один-единственный, — где бутылка?.. Глоток, всего один глоток — это помогает; обжигает, но помогает.
Мысль. Надо перейти в контратаку.
«Я убью тебя, сопляк; убью завтра же вечером, до полуночи; все обрадуются, когда ты умрешь».
Еще одна мысль: оставлю записку в коридоре — он выйдет, возьмет ее, а я его увижу и разобью бутылку о его башку… да, точно: спрячусь в туалете, дверь оставлю приоткрытой — он так уверен в себе, — я его поймаю! Живо — вперед.
Хэлло, Джини, твое здоровье!
Это не я писала. Это написано на бумажке, которая лежит у меня на кровати.
Он был здесь. Был здесь, лапал мою постель, мои вещи, пролил на мое платье джин — нарочно; и так быстро! Дух он, что ли, а не человек?
А все получилось вот как. Я вышла в темноту. Свет зажигать не стала — на случай если он подстерегает меня с пушкой в руках… Записку положила на комод. (Я знала, что он не покажется до тех пор, пока не услышит, как закрылась дверь и повернулся ключ в замочной скважине.) Иду в туалет, тяну на себя дверь, поворачиваю ключ — ничего…
Потом приоткрывается какая-то дверь, я слышу его, начинаю тихонечко поворачивать ключ, тут вдруг еще одна дверь открывается, шаги, кто-то вертит ручку на двери туалета: «Тут кто-то есть?» (Голос доктора.) — «Да, это я, Джини». Он ждет под дверью, слышно, как он сопит и явно нервничает; я спускаю воду, выхожу: горит свет и — никого, кроме доктора. Говорю: «Добрый вечер, доктор». — «Добрый вечер, Джини», — с суровым видом отвечает он, проходя мимо в полосатых кальсонах. Разумеется, все остальные двери крепко заперты, а записки на комоде больше нет. Моя комната оставалась открытой, и он был здесь, лапал своими грязными руками все подряд. Зачем он загубил мое платье?
В чем же я завтра пойду к фараонам? В новой половой тряпке, что ли?
Спать больше не хочется, опять тошнит: джин наружу просится. Я не совсем в себе, совершенно измучена, но все это беспрестанно крутится в голове — как то колесико с белкой, которая должна бежать и бежать, чтобы не сойти с ума и не искусать саму себя.
Теперь я получаю меньше удовольствия, чем прежде. Когда убиваю, испытываю не больше того, чем когда был мальчиком. Не чувствую больше этого… этого самого, просто впадаю в ярость, сильную ярость: мне нужно их убивать, нужно избавиться от них, иначе возникает такое ощущение, будто я задыхаюсь — все время задыхаюсь, как если бы на мне был слишком тугой воротничок, понимаешь?
Но с тобой — другое дело; когда увижу, как ты умираешь, то испытаю наслаждение — слишком долго я ждал тебя. Ты надеялась, что я привяжусь к тебе, полюблю тебя и пощажу. Ты хотела соблазнить меня, взять надо мной верх, навязать мне свои законы, но я не дитя и не буду тебя слушаться — ни за что!
