– Они раньше или мы позже? – продолжал поручник.
– Они-то вовремя, а мы позже, потому и пыль, – сказал механик, помолчал немного и спросил: – Радио барахлило, что ли? Может, прием плохой был?
– Нет, я слышал, хорошо слышал с самого начала…
Поручник, словно не обращая внимания на то, что говорит радист, достал из внутреннего кармана большие плоские часы на цепочке, повернул их циферблатом вниз и ногтем открыл крышку. На ней ровными буквами было выгравировано: «Тацинская» и дата «24.12.1942».
– Видите?
– Надпись, – сказал Янек и наклонился, чтобы прочесть.
– Надпись не важна. Не об этом речь. – Семенов закрыл крышку пальцем.
– А что смотреть? Часы как часы, – пожал Елень плечами.
– Кировские часы, – подтвердил Саакашвили. – Хорошие часы.
Поручник вынул из-под клапана кармана иголку и, осторожно приблизив ее к механизму, остановил маятник. Маленькое колесико из серебристого металла замерло, а вместе с ним и все остальные, большие и поменьше, соединенные друг с другом зубчиками. Тиканье прекратилась, и все ощутили тишину. Смотрели еще с минуту на часы, ничего не понимая. Елень открыл рот, закрыл опять, потом наконец произнес:
– Стоят.
– Вот именно, – подтвердил Семенов. – Стоило только на секунду удержать одно маленькое колесико, как часы остановились.
Саакашвили перестал теребить волосы, посмотрел на свои руки и вернулся к механизмам, будто его там вдруг что-то заинтересовало.
Елень понял немного позже, в чем дело, и, вспомнив, что Кос не договорил, повернулся к нему.
– Ты говорил, что с самого начала хорошо слышал. Ну и что, говори дальше, – разозлился он вдруг. – Успокой пса, чего он там бесится в своей берлоге и зубами рвет?
Елень отстранил Янека левой рукой, прижал Шарика и вырвал у него из пасти рукавицы, которые он грыз. Вернулся на свое место, освещаемое сверху, через открытый люк, солнцем.
– Ты ведь такие же Лидке на зиму дал, а это у тебя другие?
– Нет, те самые.
– Как это те самые?
– Ладно, нечего здесь сидеть! – распорядился Семенов. – Экипаж, выходи из машины!
Механик лязгнул замком переднего люка и выпрыгнул наружу, кувырнувшись в траве. За ним последовали Кос и Шарик, довольный тем, что учения закончились.
Командир и Елень выбрались через верхний люк. Густлик все не мог успокоиться, он обошел вокруг танка и опять начал:
– Как же это получилось?..
Саакашвили ткнул его в бок, давая понять, чтобы он замолчал наконец. Потом вдруг что-то вспомнил, полез в карман гимнастерки и крикнул:
– Ай-я-яй! Слушай, Янек, сейчас ты будешь плясать. У меня кое-что есть для тебя. Знаешь что? Письмо!
– От Лидки? – просиял Кос и тут же подумал, как несправедлив он был, выговаривая девушке за то, что она не писала. Может, оттого она и обиделась.
– Можешь не плясать, – нахмурился вдруг грузин. – На!
Янек увидел потрепанный треугольник, весь в штемпелях и номерах полевых почт. Передаваемый много раз из рук в руки, он измялся, запачкался. Узнав руку, подписавшую адрес, Янек подумал, что штемпеля похожи на следы грязи на сапогах охотника, возвращающегося из тайги, по которым можно определить, где он охотился. Янек отошел за танк, уселся у гусеницы и развернул листок.
«Ян Станиславович! – прочитал он. – Поздравляю тебя с Новым, 1944 годом. Надумал я справиться о твоем здоровье и делах твоих. У нас снега глубокие, зверя много. От сына моего Ивана письмо пришло из госпиталя. Лежит он, в ногу раненный. Вылечится, на фронт вернется. Хотя ты и не родной мне, а я так думаю, вроде я вас двоих проводил на войну, а на войне пули злые летают врага нашего, фашиста германского, Гитлера проклятущего, чтоб его черти забрали. Напиши мне про себя и про Шарика, щенка Муры. Напиши, с тобой он или нет, а может, тебе его где оставить пришлось? Береги себя, чтобы домой здоровый и невредимый вернулся. Остаюсь твой Ефим Семеныч».
Кос сложил письмо, спрятал в карман, встал и пошел к остальным. Хотелось ему поделиться с другими, рассказать, как его обманули и как он сам обманул другого человека, забыл о нем, хотя обязан был помнить.
Но, пока шел, передумал. Бывает так, что у человека все в жизни запутается и нужно тогда ему самому все распутать и во всем разобраться. Тут и самые верные друзья не помогут. Однако, решив так, Янек через минуту снова не был уверен, прав ли он.
Густлик и Григорий лежали на траве рядом. Саакашвили допытывался, у Еленя:
– Ну не будь ты таким вредным, придумай мне какое-нибудь место, чтобы я знал, откуда я родом. Придем в Польшу, люди спросят: «Из каких мест, солдат?» А что я им отвечу? Объяснять, откуда и как, это очень уж долго, времени не хватит. Ты мне подбери какое-нибудь место хорошее в ваших краях и расскажи, какие там горы или реки, какой лес, какие дома стоят. А когда меня спросят, я уж буду знать, что ответить.
Шарик, резвившийся на лугу, подбежал к Янеку и стал ласкаться у его ног.
Василий стоял, опершись рукой о лобовую броню танка, шаря рукой в кармане брюк. Наконец вытащил оттуда испачканный кусок сахару и протянул его на ладони Косу:
– На тебе вот, чтоб во рту не так горько было. Ишь нахмурился, как грозовая туча.
