Машины свернули на обочину. Остановился «Рыжий», а за ним остальные девять машин. С брони спрыгнули члены экипажа. Они оцепили привязанный сзади двухлемешный плуг, общими усилиями перетащили его через кювет и поставили у края волнующегося под ветром поля.
– Это тебе, Константин, от нас подарок, – сказал Густлик. – Чтобы глубоко пахал.
– От всего сердца вам спасибо, – поблагодарил он, и оба Шавелло низко поклонились.
Константин поднял комок земли, растер его на ладони.
– Лес тут не очень большой и колодцы без журавлей, но земля хорошая.
– Польская, – произнес Томаш.
Попрощались, с секунду постояли друг против друга, а потом подпоручник Кос, повернув голову в сторону шоссе, крикнул:
– Рота!.. По машинам!
Танкисты вскочили, выбежали из кювета, сели в танки. В тот момент когда Янек флажком дал знак «заводи моторы», Константин крикнул:
– Если после уборки картошки, то приедем. Дайте знать!
– Мы сообщим, – ответил Елень.
Загудели моторы, и танковая рота снова двинулась.
Шавелло долго смотрел ей вслед, а потом, не говоря ни слова, расстегнул воротник мундира, ремень повесил наискось через плечо. Вздохнул и, перекрестив себя и поле, начал косить.
Юзек подождал, пока дядя уйдет вперед, потом размеренными движениями косы начал второй ряд.
Оба в одном и том же ритме наклонялись и выпрямлялись. Поблескивали косы на солнце, позванивала тонкая сталь, словно это издалека долетал звон раскачивающихся колоколов на башне костела.
Гудевшие колокола на башне костела попеременно появлялись из тени стен на солнце и ритмично поблескивали, как косы на жатве. В воздухе, в котором уже плыли паутинки бабьего лета, растекался мягкий веселый бас.
Бескидские горы, темно-зеленые от елей, отвечали, возвращая назад эхо. Отвечали барабан, контрабас и скрипки бескидской капеллы, в лентах, в шляпах с перьями, со свистом и песней, мчавшейся по шоссе.
Кучер три раза громко щелкнул кнутом над крупами летевших галопом коней, свадебный оркестр притих, заплакала кобза, выводя мелодию, а дружки и подружки на повозках запели протяжную песню:
Женятся у вас солдаты, Каждый дивчину сосватал.
Третьей в ряду тарахтела высокими колесами бричка, взятая у пана старшего лесничего. По обе стороны гарцевал верхом почетный эскорт, и среди наездников выделялся черной кожаной курткой старший сержант Саакашвили, зеленой одеждой – капрал Черешняк, сжимавший в руке шапку. На его груди позванивали медали. Рядом бежал Шарик и весело лаял.
На бричке сидела Гонората в белом платье, в развевающейся на ветру фате, Маруся – в польской форме и с цветком в волосах, а напротив – Янек и Густлик. Правил Вихура – счастливая улыбка играла на его лице. Они ехали, подставив лицо солнцу и ветру, обнявшись и прижавшись друг к другу. Может быть, сейчас они немного боялись этой быстрой езды, потому что кучер у них был непрофессиональный.
Повозки одна за другой свернули на боковую дорогу, на полном ходу влетели в воду и, перескочив по камням реку, приостановились на дороге, круто поднимающейся вверх. Первая повозка уже стояла около забора, окружавшего большой деревянный дом, белевший в саду.
Слезли на землю музыканты, настроили инструменты. Сошли с повозок гости. Те, что приехали позже, теперь приветствовали друг друга.
– Я думал, что не приедешь, – сказал генерал, протягивая Станиславу Косу руки.
– Прямо с поезда. Трое суток из Щецина вместе с Лажевским едем.
– Так ты, Даниель, не в Варшаве?
– Границу, гражданин генерал, охраняю. А демобилизуюсь – буду вместе с Янеком поступать в технический. Выучимся – суда будем строить. Море есть, и флот очень нужен будет.
– Ты, кажется, секретарем остался? – спросил генерал Веста.
– Нет, но почти.
– Меня, пан генерал, секретарем выбрали, – сказал отец Томаша.
– В гмине? 46 – спросил командир.
– Не в гмине. Партийным секретарем.
– Не знал я, Черешняк, что вы способный политик, – искренне удивился генерал.
– Да какой там политик, я делегат Крайовой Рады. Это когда мы землю пани помещицы делили, крестьяне сказали, что, если б меня выбрать секретарем нашей организации – Крестьянской партии, я уж наверняка землю их никому не отдам, – объяснил старый Черешняк, бросая взгляды в ту сторону, где белели фаты невест.
Обе молодые пары еще стояли у брички, а подружки в это время поправляли наряды невест.
Чуть в стороне с грустной улыбкой на них смотрел Зубрык, в гражданском костюме, с черной бабочкой под белым воротничком.
– Здравствуйте, – приветствовал его Константин Шавелло. – Вы что, пан хорунжий, уже не хорунжий?
– Меня уволили за то, что в Берлин с вами убежал, – признался фельдшер и показал на лацкан: – Медаль дали, но уволили в запас.
– А где вы теперь, пан хорунжий, работаете?
– В том же госпитале.
– Пан Зубрык, а кто же там, извините за выражение, подштанники на складе считает, а? Прежняя знакомая?
– Да.
– Вот если бы вы мне, пан, дали адресок записать… Понимаете, сын женился на начальнице почты, а я сам как барсук, хотя годы еще не старые.
– Привет, – крикнул, подходя, Вихура. – Как там мой бензин?
– С каждой получки на него откладываю.
