За полковником гуськом вошли в вестибюль остальные и стали подниматься по ступенькам, накрытым красным ковром.
— Гражданин… — догнал Томаша милиционер и хлопнул по вещмешку. — С этим в зал нельзя.
— Я в сторонке встану и у ноги поставлю…
Черешняк энергично сопротивлялся, но часовые тоже были настойчивы и дотянули его до гардероба.
— Никто у вас ничего не отнимает. Получите номерок, а по нему заберете свой вещмешок обратно…
Он недоверчиво осмотрел металлический кружок с цифрами. Он не хотел расставаться со своим добром, но у него уже взяли вещмешок, повесили на крючок, как зарезанного поросенка — черенок топора торчал из мешка, словно окоченевшая нога.
Из зала доносились аплодисменты, шум, а потом вдруг все стихло и стал слышен только один голос.
— Вы уже опоздали, гражданин, — торопил Томаша часовой.
Черешняк успокаивающе кивнул головой: мол, собрание не танк, чтобы его не догнать, — и двинулся по ступенькам. На мягком ворсистом ковре виднелись пыльные следы от сапог прошедшей по нему солдатской делегации. По этой дорожке Томаш дошел до бокового входа, а потом ему осталось пройти всего пять метров по «открытой местности». Он быстро преодолел последний отрезок, пригнувшись, как под огнем, и остановился, выпрямившись на левом фланге шеренги делегатов, смотревших в зал.
— На руинах Берлина, — говорил полковник с высокой трибуны, — рядом с победными Красными знаменами развеваются и наши. В боях от Вислы до Берлина мы нанесли врагу тяжелый урон: он потерял убитыми 55 тысяч солдат и офицеров, взято в плен 28 тысяч, уничтожено танков 106, захвачено 98, уничтожено орудий 763, захвачено 652…
С нескрываемой гордостью слушали эти слова делегаты разных родов войск, всех соединений Первой армии, сидевшие и стоявшие в выбеленных солнцем и дождем мундирах, в тяжелых сапогах, в почерневших фуражках, со следами войны на лице.
— Мы были и остаемся мечом польской демократии. Первая армия никогда не подведет!
Делегаты в одном порыве поднялись с мест, стали аплодировать и кричать во весь голос:
— Да здравствует армия!..
Какая-то женщина подбежала, поднесла летчику нарциссы, за ней двинулись другие.
Томаш пожимал кому-то руки, а сам смотрел в зал: ему показалось, что он видит человека, очень похожего на отца.
И действительно, из толпы вынырнул человек, который показался Томашу похожим на старого Черешняка. Вблизи он был меньше похож, потому что был по-праздничному одет — в темном костюме и при галстуке, но это был он, его отец. Он протянул к сыну руки. Они крепко обнялись, с минуту молчали, а потом первым заговорил отец, стараясь придать голосу строгий тон:
— Что ты тут делаешь, Томек? В отпуске или как?
— Я делегат, вместе с заместителем командующего армией.
— Значит, тебя выбрали?
— Да, меня. А вы как здесь?..
— Тоже делегат. То есть депутат. С отцом твоего командира, — показал он на Станислава Коса, который махал им рукой над головами остальных, пытаясь подойти поближе.
— И что вы тут делаете? — не мог оправиться от удивления Томаш.
— Управляю, — ответил старик.
— Чем?
— Польшей, — сказал он и, чувствуя необходимость более подробно объяснить обстановку, добавил: — Не один, конечно. Вместе с другими.
Это было невероятно. Чтобы из деревни, да какая там деревня — фольварк! — выбирали управлять или включали в состав армейской делегации! Новое было время, совсем другое чем раньше. Потом сын спросил, понизив голос:
— Плютоновый привел корову?
Старик чуть кивнул, и лицо его просияло в улыбке.
— Стельная. Раньше чем с войны вернешься, или телочка или бычок уже будет…
— Привет, Томаш! — сказал пробравшийся наконец к ним Вест.
— Здравия желаю, гражданин поручник, — ответил Томаш. Подавая руку, он быстро переложил в левую номерок, который все время сжимал, чтобы не потерять.
— Что ты там прячешь?
— Да кружок, — показал он и протянул отцу. — На эту бляшку вещмешок дадут. Там у меня, отец, хороший топорик, недоуздок и еще кое-что. — Вдруг он что-то вспомнил, полез рукой в карман и достал коробочку. — Мазь. Вернусь, черенки прививать будем…
— Как экипаж? — поинтересовался Станислав Кос.
— Хорошо. А подпоручник, наверно, скоро женится.
— Какой подпоручник?
— Ваш Янек. Вчера утром звездочки получил. Они должны были только до Лабы доехать, а потом возвращаться…
По Берлину ехать было трудно. Из руин, из подвалов, из подземных туннелей метро вылезали тысячи фашистских солдат в грязно-зеленых мундирах. В первые часы после капитуляции нельзя было ни часовых напастись, ни с приемом оружия управиться, поэтому некоторые колонны пленных шли еще с винтовками и автоматами, неся их прикладами вверх.
За городом дело пошло быстрее, и уже под вечер танкисты догнали бронетранспортеры разведывательного батальона армии. За то время, пока брали город, фронт продвинулся далеко на запад. Четыре польские дивизии и кавалерийская бригада, поддержанные четырьмя артиллерийскими бригадами и авиационным корпусом, теснили гитлеровцев к Эльбе, к которой с другой стороны уже подходили западные союзники.
