Экскурсия продолжалась. Нина Максимовна говорила как бы спокойно, не поддавалась эмоциям, но я понимал, сколько душевных сил она сейчас тратит, как трудно ей погружаться в горестные воспоминания, какой ценой дается ей это спокойствие. Когда мы уходили, пробыв в доме около семи часов, она сидела и сама мерила себе давление. Тонометр показал 220 на 100.
В простенке висели большие часы со старинным циферблатом. Они стояли, не шли. Около часов, прямо к обоям, были приколоты высохшие розы.
Нина Максимовна. Это просто старинные часы… остановлены в час кончины… В десять минут пятого утра… 25 июля… 80-го года… А цветочки эти я собрала с пола, когда Володя ушел в последний путь. И вот так они больше шести лет висят. Розочки, которые были на полу…
Мы перебрались из большой комнаты в спальню, где рядом стояли две тахты.
Рязанов. Нина Максимовна, скажите, пожалуйста, а вот я вижу здесь, на тахте, тоже засохшие цветы.
Нина Максимовна. Ну, это то же самое.
Рязанов. Тоже с 28 июля 80-го года? Со дня похорон?
Нина Максимовна. Да, отсюда… его последнее место на этом свете. Здесь никто не живет, никто не спит.
Рязанов. И с тех пор никто здесь не спал ни разу?
Нина Максимовна. Нет.
Я увидел на тумбочке около тахты матерчатые черные очки. Такие очки дают пассажирам трансконтинентальных авиарейсов, чтобы свет не бил в глаза, чтобы можно было уснуть независимо от времени дня.
Нина Максимовна. Володя обычно на рассвете ложился спать. И чтобы ему не мешал свет, он надевал эти очки.
Рязанов. А до рассвета он работал, писал?
Нина Максимовна. Ну, обычно так часов, наверное, до четырех утра.
Рязанов. Сколько же он спал в день?
Нина Максимовна. Я думаю, не больше четырех часов. Когда мне приходилось иногда оставаться здесь, дома у него, то, в общем, было очень неспокойно, потому что горел свет в кабинете, он ходил по коридору. Видно, подбирал рифму. И так почти до рассвета.
Рязанов. Потому он так много и успел, что себя не жалел.
Нина Максимовна. Да, себя не жалея и любил работать ночью.
Нина Максимовна, оператор и я перебрались в кабинет. Квадратная комната, метров около пятнадцати. Из окна виднелось церковное здание — не то костел, не то кирха.
Рязанов. А почему стол в кабинете стоит не у окна, как это принято, а стоит у стены противоположной?
Нина Максимовна. Ну, вначале, когда эту старинную мебель привезли, стол поставили, естественно, к окну. Но Володя… на него почему-то очень действовала эта вот разрушенная немецкая кирха. Во время войны она от воздушной волны пострадала. Неприятное впечатление это на Володю производило. Потом они с Мариной перенесли стол вот сюда, к этой стене, он стоял вот здесь.
Но тоже что-то Володе было не по себе. Он говорил: сзади много пространства, мне неуютно. И уже в третий раз переставили стол к этой стене. Володя работал ночью, и для него не имело значения, откуда падает свет. Он включал лампочку.
Рязанов. Это его рукописи? Можно я посмотрю?
На столе лежали листки черновиков, набросков, что-то было переписано набело. Какие-то стихи были напечатаны на машинке. Я взял в руки лист, исписанный рукой Владимира Семеновича.
Нина Максимовна. Я думаю, это черновик.
Я прочитал:
Я схватил исписанный разными почерками небольшой кусок бумаги.
Рязанов. А вот это что такое? Очевидно, не было под рукой бумаги. Это ведь просто рецепт. Здесь написано: «Верошпирон, одна таблетка, два раза…»
Нина Максимовна. А ЭТО успокоительное…
Рязанов. «Одна таблетка, два раза». Тут же и стихи. Да, видно, под рукой не было другой бумаги.
А на обороте что? Тоже перечень лекарств и стихи.
То, что человек писал на рецепте, конечно, производит определенное впечатление. Грустное.
