– Какой сон хороший... Правда? – спрашивала она, сквозь еле приоткрытые ресницы, словно боясь расстаться с чудесным видением.
Алексей понимал, что Марина не очень проснулась, но осторожно присел к ней поближе, и нежной, чуткой рукой подхватил ее, мягкую, сонную, чуть выше талии, и притянув к себе, замер на миг «не проснется ли? не оттол-кнет ли?», но она по-прежнему льнула к нему в своем юном, не отпускающем полусне:
– Хороший сон, замечательный, – гладил он длин-ные волосы, шею, плечи, вдыхал запах чуть влажной кожи, шептал что-то ласковое и целовал, целовал, целовал. И ес-ли отрывался на секунду от теплых, ласковых губ, то цело-вал глаза, виски, шею, и словно случайно касался ее акку-ратной и крепкой груди, еле-еле, едва-едва.
А там и сон отступил, и за окном сквозь кипень летней листвы то и дело слепяще вспыхивало солнце, но двое завороженных никак не хотели очнуться. Время истаивало в провалах меж сном и явью, и казалось, что вечность рядом...
***
Из-за двери донеслись шаги, стук, звонкое «Просы-паемся! Чай, кофе! Кипяток в конце вагона!» Голос проводницы и стук в дверь утверждали примат материи над сознанием (и спящим, и не спящим).
– Я сейчас, только открою, – шепнул Алексей, и с сожалением оставив Марину, открыл дверь и отошел к своей полке.
Инна-Нина шумно и деловито подсела к столику, покопавшись в папках, выложила бумажки:
– Это вам. Билетики.
– А с бельем что? – торопилась Марина изгнать остатки чудных видений и потонуть в суете жизни.
– Сложи́те, да и все. Голова-то как?
– Спасибо, прошла.
– Ну-ну... – понимающе подмигнула проводница. – Не робей, девка! В дороге чего не бывает! – бросила она, скрываясь в коридоре.
Марина даже из вежливости не могла выдавить улыб-ки. Стыд, боль и ужас охватили ее душу: «Ну, Мрыська! Ну, скотина безмозглая! Ну щетина же... покалывала, щеко-талась! Скажешь, не заметила? Права, получается, Твердуш-кина? И матушка права. А он? Как ему в глаза-то глядеть?» Марина забилась в самый угол полки, и прятала лицо в ла-дони. Оно горело от украденных поцелуев, пусть спросо-нья, пусть неожиданных, заблудившихся на перекрестках сознания и подсознания, но украденных:
– Алексей, простите, я не... – заговорила она, нако-нец. – Вы замечательный, и жена у вас... вы бы не стали... а я... я... – осеклась она, не в силах договорить, и безвольно уронила руки на колени.
– Значит, я хороший, а ты коварная? – Алексей жил просто, с улыбкой, и лишнего драматизма не любил. Ну, за-былась, на солнце перегрелась, с жары отсыпалась... – Ко-варная, потому что я женат? Или потому что ты коварная?
– Потому что я...
– А если не так?
– А как? – Марина, может, и не понимала чего-то, но мама, но Твердушкина, взрослые женщины, не зная друг друга, сходились в своих подозрениях и вряд ли оди-наково ошибались!
– Ну... допустим... Допустим, узнала ты, что была такая история: оказалась твоя подружка один на один с же-натым пареньком, и нашло на них что-то, не удержались... Да и не особо удерживались. Дело-то в дороге было. В ку-пе кроме них никого. И он вроде хороший, и подружка твоя... Соня, например. Не удержались... И что?
С собой Марина не церемонилась. Не надеясь до-стать высот человеческих, в лучшем случае оказывалась балдой, в худшем... Впрочем, каждый «худший» выявлял все новые грани ее низости. Но судить других? Кто она? Бог? Судья всезнающий? А Соня, как ее не любить? Глазки живые, яркие, как вишенки, щечки румяные, куд-ряшки непослушные в тяжелый узел убраны, а умненькая какая! Веселая! Да кто ж не захочет такую расцеловать! От мыслей о Соне на сердце у Марины так потеплело, что даже смеяться захотелось, просто так, потому что хорошо. Губы в дурацкую улыбку растягиваться начали.
– Нет, Мариш, коварство, это не про тебя, – заулыбал-ся в ответ Алексей.
– А что про меня?
– А какая разница? Главное, ты рядом! Смешная, милая, нежная!
