На углу 13 линии и Среднего проспекта, залитая маслянисто-желтым светом фонаря, стояла молоденькая девушка. В полупрозрачной блузке и коротенькой юбке, она походила на мотылька, увязшего в липких волнах электри-чества, и лишь густо накрашенные губы выдавали земную природу нежного создания. Заметив внимание посторонне-го мужчины, мотылек хрипловато крикнул в темноту: «Слышь! Козел тут какой-то пялится...» Рядом возник вер-зила с длинными, узловатыми руками: «Что, дядь, на моло-деньких потянуло?» и демонстративно заграбастал девушку под мышку с такой чувственной жадностью и силой, что та еле пискнула, но похоже, такая брутальность ей только польстила.
Алексей свернул на Средний: «"На молоденьких"... Что ж! солиден, брат, бородат. Тридцать два года как-никак (значит, Марине около двадцати двух). Скоро тридцать три. Не простая дата в жизни человека, есть в ней что-то судьбо-носное и окончательное, верней, подводящее к окончатель-ному. Да, ребятки, вам резвиться и резвиться. А мне...» – а что ему? Успел жениться, развестись, решить, что семейная жизнь не для него. Больших разочарований она не принес-ла, но и открытий тоже. Конечно, воспоминание о вдохно-венном стриптизе Татьяны глубоко запало в память и до сих пор тешило его самолюбие, но еще более Алексей был при-знателен жене за развод. Все прошло тихо и даже обыден-но. Правда, им к тому времени и жить под одной крышей странно было. Сам он как ушел с завода (все тогда лучшей доли искали, а у него образование, опыт, обаяние), так или по клиентам ездил, или у себя (у родителей) задерживался, – с приборами работал: прозванивал, прослушивал. Из своей комнаты настоящую лабораторию устроил, – вся аппара-тура под рукой. До ночи засидится, – что к Татьяне ехать? Романтическое содержание тоже не страдало: ничего кон-кретного, наоборот, – разнообразием наслаждался. У Тать-яны со временем тоже пыл поулегся, сама порой не пони-мала, на что ей это замужество. Детей у них не случилось, и смысла жить вместе – тоже. Зато развод обещал обогатить жизнь обоих: ему вернуть свободу, ей, в новом статусе хлебнувшей горя и натерпевшейся от «этих», – открыть просторы для новых целей. Вот и разошлись. Татьяна вроде в политику с головой ушла. Он на радостях дорогущими колонками обзавелся, положив начало стереосистеме своей мечты. Можно сказать, заложил храм служения физике и музыке. Символично для его возраста!
***
..Чем ближе к метро, тем многолюднее становился Васильевский. Народ все больше нетрезвый попадался, бесшабашный и взбудораженный, – одни обнимаются, целу-ются, другие ругаются, носы морщат: бесстыдство какое! Алексей любил, чтобы чувства открытыми, захватываю-щими были: «Целоваться на улице не прилично, а жить вместе, не любя, изнывая от скуки – это как? Стыдливость и нравственность – хорошо, а когда девчонки, ханжеством изуродованные, таблетки горстями глотают, – тоже хоро-шо? Не боялись бы любить, – глядишь, и счастья на земле больше было бы». А вот блюстители нравственности его смущали. Конечно, ничего против любви, чистоты, верно-сти и других добродетелей он не имел. Когда чистота из-нутри идет, легко и сердечно – это здорово, и спорить нечего! Вон, отец с матерью, седые уже, а всë друг на друга не надышатся, влюбленными глазами смотрят, – и ведь никого не осуждают, не поучают. Поучают другие, с хму-рыми выражениями лиц, подозрительные и злобные. А ко-му они нужны со своими учениями, кому интересны? Спе-шащие навстречу, обнимающиеся, целующиеся, опьянен-ные любовью и Белой ночью, – вот те интересны. Друг другу интересны, поэтам, художникам, небу, жизни вообще. Через них природа любить учит, через них счастье утвер-ждается, и счастье это – в связующем: в любви, в сердеч-ном увлечении, в симпатии. Счастья «в одни руки» не бы-вает.
Последнее время вся жизнь Марины определялась двумя понятиями «нужное» (то, без чего не прожить) и «неотъемлемое» (то, что невозможно отнять). Эти понятия пронизывали все пласты ее жизни: душевный, духовный, материальный. Страшненькая берлога на Ваське с томика-ми Пушкина на подоконнике была ее в той же мере, что и сон, уклонивший от смерти, и плохо понятная любовь к вне-временному, лишенному притоков свежей информации, до-машнему покою вне амбиций и спешки, просто ради жизни. Все «ненужное» и «отъемлемое» пылилось в зако-улках сознания чужой биографией, никакого отношения к ней не имеющей. Там же оказался бы Алексей, если бы усталость не затмила Марине рассудок, за что она отругала себя, засыпая после встречи с ним. Отругала и забыла.
***
В понедельник, проснувшись от утреннего звонка в дверь – «Соседка, что ли?», – Марина смутилась, увидев на пороге квартиры сияющего Алексея.
– Идем? – улыбался он.
– Куда? – с трудом просыпалась Марина. Как она мечтала отоспаться! Взять и продрыхнуть полдня!
– На экскурсию. Ты мне обещала. По Ваське. Пом-нишь? Но сначала кофе, если пригласишь. Кофе у меня с собой. Хороший. С тебя кипяток.
