Сделав кучу анализов, мы выяснили, что Элайджа подхватил редкую бактерию, пожирающую плоть, или, выражаясь медицинскими терминами, штамм стрептококка, вызывающий некротизирующий фасциит. Эта инфекция словно сошла со страниц книг Стивена Кинга: ненасытные полчища микробов уничтожали мышцы руки, наполняя подкожные ткани экзотоксинами.
Черным маркером я провела линию на руке Элайджи и пояснила: если краснота распространится за нее, то плохи его дела. Через час стрептококки продвинулись прямо за черную границу, успешно приближаясь к ладони Элайджи: половину руки они уже сожрали. Мы словно вернулись в далекие дни гражданской войны, когда люди выходили на пикник, рассаживались на одеялах, издалека наблюдая за ходом сражения. Вот только сражение происходило внутри тела.
К тому времени Элайджу рвало, скручивало в судорогах, заливало потом от перемежающейся лихорадки. Я предупредила Флоренс, чтобы они приготовились: возможно, придется отрезать руку – за неимением другого способа спасти ему жизнь.
В беспамятстве, слушая отдаленный скрежет средневековой пилы по кости, Элайджа невольно задавался вопросами: «Неужели вот так все и закончится? Прожил ли я хотя бы наполовину достойную жизнь? И если выживу, буду ли жить как-то по-другому?»
Несколько раз я разрезала руку, промывала раны и убирала омертвевшие ткани. Наружу выходила невероятная гадость: сгустки черной слизи, вонючая жидкость, лужицы гноя. Мы накачивали его через капельницу разнообразными антибиотиками, но ничего не помогало.
«Гиблое дело», – подумала я.
Элайджа то приходил в себя, то снова терял сознание и много думал о незваных гостях, пожирающих его тело. Мысль о том, что миллионы и миллионы супербактерий находятся везде, на всех поверхностях, отделенные лишь тонким слоем кожи, и ждут, когда малейшая царапина или ссадина позволят им проникнуть внутрь и сделать едой нашу плоть, завораживала и вызывала отвращение одновременно.
Я сообщила Элайдже, что у нас в запасе остался еще «один выстрел» – специально разработанный антибиотик, астрономически дорогой.
«Взяли взаймы у Господа Бога», – пошутила я.
Антибиотик подействовал. Через день краснота начала спадать. Через несколько недель рука Элайджи более или менее вернулась к норме, однако у него на всю жизнь остался шрам – неизгладимая печать, поставленная кинжально-острыми зубами древней, неверно понятой рыбины.
Он вспоминает то приключение на реке как приятную прогулку. Он говорил мне, что остаток жизни взял взаймы у Бога – ну или, по крайней мере, у небесного отдела антибиотиков.
Элайджа Вик вскоре вернулся к игре на гитаре с удвоенным рвением и стал одним из легендарных гитаристов города. И в Миссисипи он больше ни ногой.
– Ого, какая страшная история! – воскликнул Вурли. – Потеряй он руку, мы бы потеряли отличную музыку. Могу себе представить, как бы он говорил со сцены: «Простите, ребята, динозавр откусил мне руку!»
– Однажды мой отец сломал запястье, но продолжал играть, несмотря на жуткую боль, – вставила Дочка Меренгеро. – Он говорил: «Toco o muero» – «Буду играть или умру».
– Как мудро! – заметила Кислятина. – «Буду играть или умру». Эти парни не стали ныть про Бога и судьбу всю оставшуюся жизнь!
Она бросила многозначительный взгляд на Флориду.
Я допила смесь колы и «Чинара» со льдом и налила себе добавку из термоса. Черт побери, как мы ухитрились застрять на теме одноруких мужчин? Бог словно насмехается в поисках способа меня наказать.
– Нытики ноют про нытье, потому что не любят конкуренцию, – усмехнулась Флорида.
– Кстати, к вопросу о конкуренции. – Кислятина повернулась и уставилась на нее. – Когда твой придурок-сынишка прекратит высасывать из тебя деньги и ты вернешь мне должок в пятьдесят семь долларов и семнадцать центов?
– Друзья, друзья! – захлопал в ладоши Евровидение. – Давайте продолжим! Кто следующий?
– Теперь нам нужна история про примирение, – предложила Дама с кольцами. – Что-нибудь этакое, чтобы всех успокоить и перенести в другой мир.
– Спасибо, я совершенно спокойна, – заявила Кислятина. – Тут кое-кому другому неймется.
– У кого есть история, которая перенесет нас подальше отсюда? – громко спросил Евровидение.
– Могу рассказать про воображение, – отозвалась Танго. – Мне деньги платят, чтобы люди на время позабыли свою жизнь.
Мы все повернулись к ней.
– У меня с детства богатое воображение. Я смотрю на людей и вижу их внешнюю – и внутреннюю – жизнь. Придумываю их мысли, их чувства – и, главное, их желания. Потом упаковываю все так, чтобы другие люди захотели в такую жизнь войти. Как говаривал мой покойный муж, на оплату счетов хватает.
– Если не секрет, что же у вас за необычная профессия? – поинтересовался Евровидение.
– Я пишу любовные романы.
– Ничего себе! Как интересно! Никогда еще не встречал авторов любовных романов.
– Писателям приходится выдумывать гораздо больше, чем может показаться, – сказала Танго. – Мы должны проявлять мысли человека. Для меня все началось с Дамы в белом.
– Мы бы с удовольствием послушали про Даму в белом, – согласился Евровидение.
