– Копоушки, – поправил Грошев. – Это копоушки. Штуки реально редкие, сколько стоят, не знаю пока…
– Зачем тогда нужны?
– Есть идея. У меня уже три штуки есть, если поискать, то еще пяток найду, думаю, тренд раскрутить получится.
– По копоушкам?
Грошев кивнул. Подышал на копоушку, хотел поковыряться в ухе, но передумал, вернул в коробочку.
– Да. Надо, конечно, материала поднабрать, штук пятнадцать-двадцать, – Грошев размышлял, перебирая пальцем копоушки. – Собрать коллекцию, отреставрировать, потом двигать. Сайт запустить, легенду придумать – типа, сама матушка Екатерина Великая любила почистить уши сим девайсом, что сам Вольтер в посылке с книгами прислал императрице несколько ажурных французских копоушек. Сам Суворов, переходя через Альпы, чистил уши серебряными копоушками. С тех пор в Швейцарии копоушку так и называют – «шпага Суворова»…
Грошев рассмеялся.
– Ты это серьезно?
– Вполне. Москва лопается от денег и мечтает о копоушках Вольтера и Суворова! Копоушка грядет, нет предела копоушке.
Грошев опять достал коробочку, достал одну копоушку, протянул Синцову.
– Бери. Не прогадаешь.
– Не, спасибо, – отказался Синцов. – Куда я с ней?
Синцову почему-то представился, но не Суворов, а отчего-то Барклай-де-Толли, сидящий перед камином и собирающийся опробовать в деле набор новеньких копоушек.
– Были еще такие специальные приборчики для уничтожения насекомых…
– Блохоловки, – вспомнил Синцов героическое фэнтези.
– Нет, блохоловки – это ерунда, ничего интересного. А вот клоподавки…
Грошев закатил глаза.
– Удивительные устройства, – вздохнул Грошев. – Шедевр технической мысли своего времени, изобретено в Швейцарии, кстати, в одной из самых известных часовых мастерских. Они и походили на часы, только маленькие, с горошину примерно.
Синцов издал сомневающийся звук.
– Сказку «Принцесса на горошине» помнишь? – тут же спросил Грошев. – Там как раз про это, ну, само собой, в преломлении. Принцессу бессовестно терзали клопы, и она никак не могла уснуть. И тут появился принц и предложил ей золотую клоподавку. Принцесса обрадовалась, сразу за него замуж выскочила, стали они жить долго и счастливо. А уже потом все Андерсен переврал, сам знаешь, наверно.
– Интересно.
– К сожалению, мне ни одна пока не попадалась. Конечно, их завозили из Европы, но широкого распространения клоподавки не получили ввиду своей технической сложности. А вот если бы найти…
Синцов отметил, что Грошев рассказал о клоподавках с какой-то печальной мечтательностью, точно ему грезился мир, в котором вельможные паны отдыхают на пространных докучных кушетках, слушают обязательные механические клавикорды, а над всем этим плывет чарующий хруст французской булки.
– Ладно, – вздохнул Грошев. – Поживем.
– А с тараканом что? – печально вздохнул Синцов. – По цене металла? В чермет сдавать?
– Да не, зачем? Сестра же не знает, что это упор для обуви. А ты ей не говори, скажи, что это таракан Чуковского.
– Чуковского?
Грошев кивнул.
– Скажи, что пионеры ему подарили в честь юбилея Айболита.
Хорошая идея, подумал Синцов. Вряд ли Люська знает про таракана Чуковского. А значит, этот таракан может вполне себе существовать.
– Кстати, поздравляю тебя, Костян.
– С чугунным тараканом?
– С ним тоже. Я тебя с червонцем поздравляю.
– Червонцем?
– Ага. С золотым. Думаю, на золотой червонец ты вполне наработал. Так что скоро подгоню. День-два, хочу выбрать получше.
– Ага, хорошо. А Царяпкина…
– Царяпкина-то тут при чем?
– Не знаю, у нее вчера нервы…
– Да не переживай ты так, – отмахнулся Грошев. – У нее сегодня отходняк после психоза. У нее всегда так бывает. Да брось думать, мало ли. Слушай, Кость, червонец – это хорошее начало. Мало кто начинает с червонца.
Золотой червонец. Настоящий. Тяжелый, как пуля.
Вернулись уже после обеда. Грошев пустился немедленно чистить копоушки, а Синцов пошел домой и устроился в кресле перед окном и смотрел, что происходит на улице в песчаную бурю. И думал, как будет жить с золотым червонцем. На глаза попался нетбук, Синцов подтянул его пальцами, воткнул модем и вышел в Сеть, но побродил недолго, отключился и стал снова смотреть на улицу. Интернет ему не понравился, он был далек и ненастоящ, и ничего, что случилось с Синцовым в последнее время, никак с Интернетом не сообщалось.
Пыль кончилась часов в пять. Стало темно-темно, наверное, как при затмении, а потом вдруг небо очистилось, показалось солнце, яркое, точно отполированное целым днем старательной пыли, и как-то сразу за пылью стал вечер. Синцов поднялся из кресла и отправился к Грошеву. Посмотреть на червонец, который уже определился в его голове.
Дверь в дом Грошевых была открыта и приперта кирпичом от ветра, как всегда, но сам дом выглядел как-то брошенно.
– Эй, – позвал Синцов. – Кто-нибудь есть?
Никто не ответил. Грошевых не было, ни Петра, ни отца его, ни тети Гали, они куда-то делись, растворились в ночи, явились вдруг холодные и пыльные песчаные призраки и унесли. И никто не зайдет, побоятся зайти, но не призраков побоятся, а Чяпа, его тут, кажется, все боятся.
– Дома кто есть? – снова спросил Синцов, но уже сильно вполголоса.
