Еще раньше тому врачу удалось выяснить, что за перуанское лекарство принимал его пациент. Оказалось, что в его состав входило вещество, которое вот уже с 1942 года не применялось при производстве лекарств в Америке, так как оно имело свойство препятствовать образованию белых кровяных телец. Доктор вычислил, что в этом, должно быть, и кроется причина недуга его пациента — он сам способствовал разрушению белых кровяных телец у себя в крови и теперь заражал сам себя. Назначенное лечение было простым: запретить ему принимать то лекарство, ничего не делать и ждать, когда данный показатель снова придет в норму.
Я сказал врачу, что под микроскопом анализ костного мозга совсем не выглядит таким уж плохим. Мы отправились к больному и обнаружили, что ему стало еще хуже. Язвы во рту не заживали, а кожа на спине и ногах тоже оказалась поражена стафилококковой инфекцией. У больного держался сильный жар, он выглядел вялым и очень медленно отвечал на вопросы.
Мы тогда никак не могли взять в толк, как так получается, что анализ костного мозга в принципе можно считать нормальным, в то время, когда пациент остается в таком тяжелом состоянии; мы ломали голову над этим почти целый день. В конце концов, примерно часа в четыре дня, я поинтересовался у лечащего врача, не появилось ли заражения у ранки, там где был сделан прокол при взятии костного мозга для биопсии. Врач сказал, что он не проверял. Тогда мы снова отправились к больному и осмотрели его грудь.
Никакого прокола не было и в помине. У данного пациента никто не брал костный мозг на биопсию. Скорее всего кто-то из медсестер или стажеров перепутал этикетки, ошибочно пометив пункцию костного мозга, взятую у другого больного, который лежал в нашей же клинике с подозрением на лейкемию. Тогда мы немедленно взяли пункцию у своего пациента и все стало на свои места.
Тот больной все-таки благополучно поправился, но я никогда не забуду, то наше недоумение по поводу результатов лабораторных исследований.
Мои теперешние ощущения были сродни тем — что-то не так, во всем этом чувствуется какой-то подвох. Я не мог сказать конкретно, в чем дело, но у меня было такое подозрение, что между участниками последних событий царило взаимное непонимание, сродни тому, как если бы мы говорили о совершенно разных вещах, имея в виду каждый свое. Моя собственная позиция по данному вопросу была предельно ясной: Арт не виновен, пока не будет доказано обратное, а этого еще никто не доказал.
Остальным же, похоже, и вовсе никакого дела не было до того, виновен Арт на самом деле или нет. То, что на мой взгляд было жизненно важным, им представлялось несущественным.
Хотелось бы знать, почему?
Утром, когда я проснулся, наступивший день показался мне самым обычным. Я как обычно не выспался, а за окном, на улице, моросил мелкий дождик: серый, холодный и неприветливый. Сбросив с себя пижаму, я залез под горячий душ. Пока я брился, Джудит зашла в ванную, поцеловала меня и затем отправилась на кухню, чтобы приготовить завтрак. Я улыбнулся своему отражению в зеркале и поймал себя на мысли о том, каким сегодня будет расписание в операционных.
И тут я вспомнил: сегодня я не иду в клинику. В памяти ожили события вчерашнего дня.
Наступивший день не был обычным.
Я подошел к окну и смотрел, как дождевые капли стекают по стеклу. И тут впервые за все время я задумался о том, а лучше ли бросить это все, пока не поздно и вернуться к работе. Мысль о возвращении в лабораторию, о том, как я поставлю машину на стоянке, а поднявшись к себе, сниму плащ, надену фартук и перчатки — все это было составной частью ставшего давно привычным распорядка — неожиданно показалась мне очень заманчивой, можно даже сказать соблазнительной. Там была моя работа; там я чувствовал себя уверенно; там не было никаких стрессов и тому подобного напряжения; там я был на своем месте. У меня не было никакого желания играть в сыщика-любителя. А в холодном утреннем свете подобная мысль казалась нелепой.
Затем в памяти стали всплывать лица людей, с которыми мне довелось встретиться. Арт, Дж. Д. Рэндалл и еще чопорная, самодовольная физиономия Брэдфорда. И знал, что если Арту не помогу я, то ему не поможет никто.
Думать об этом было страшно, и от этого еще более невыносимо.
Джудит села завтракать вместе со мной. Дети еще не проснулись; мы были одни.
— Чем ты собираешься заняться сегодня? — спросила она.
— Не знаю еще.
Я уже задавал себе подобный вопрос. Необходимо выяснить больше, много больше того, что было известно мне сейчас. В частности о Карен и миссиз Рэндалл. Я практически ничего не знал ни об одной из них.
— Я начну с девушки, — сказал я.
— Почему?
— Судя по тому, что мне довелось услышать о ней, это была сама невинность и добродетель. Все обожали ее; она была замечательной девочкой.
— Может быть так оно и было.
— Конечно, — согласился я, — но мне все же хотелось бы услышать мнение еще кого-нибудь, помимо ее брата и отца.
— Но как?
— Я начну, — сказал я, — с «Колледжа Смитта».
